Это курс по теории справедливости, и мы начнём его с мысленного эксперимента.
Представьте, что вы водитель трамвая, который несётся со скоростью 100 км/ч,
И вдруг вдалеке на рельсах вы замечаете пятерых рабочих.
Вы пытаетесь остановиться, но не можете:
тормоза не работают.
Вы в полном отчаянии, поскольку знаете,
что если врежетесь в этих рабочих,
то все они погибнут.
Предположим, вы знаете это наверняка.
Итак, вы не знаете что делать,
но вдруг замечаете,
что справа есть боковая ветка.
И на конце этой ветки находится только один рабочий.
Руль трамвая исправен,
и, если захотите, вы можете повернуть
на эту боковую ветку
и, тем самым, убить одного рабочего,
но спасти жизнь пятерым.
И вот наш первый вопрос:
как правильно поступить?
Как бы вы поступили?
Давайте проголосуем.
Кто бы повернул на боковую ветку?
Поднимите руки.
Кто не стал бы этого делать
и поехал бы дальше?
Не опускайте руки те, кто поехал бы дальше.
Большинство. Подавляющее большинство повернуло бы.
Давайте теперь разберёмся,
почему вы приняли именно такое решение.
И давайте начнём с большинства.
С тех, кто бы повернул на боковую ветку.
Почему бы вы это сделали?
Что сподвигло бы вас на это?
Кто хочет высказаться? Есть добровольцы?
Начинайте. Встаньте, пожалуйста.
Я думаю, что неправильно убивать пять человек,
когда есть возможность убить только одного.
Было бы неправильно убивать пятерых,
если вместо этого вы можете убить только одного.
Да, неплохая причина.
Действительно неплохая.
Кто-нибудь ещё?
Все согласны с таким
объяснением?
Да, пожалуйста.
Я думаю этот случай похож на то, что произошло с самолётом,
который разбился в Пенсильвании 11 сентября.
Те люди - настоящие герои - предпочли погибнуть,
чтобы избежать большего количества жертв среди людей, которые находились на земле.
То есть ими руководила та же логика:
в такой безнадёжной ситуации
лучше убить одного, но спасти пятерых.
Именно так считают те, кто бы повернул? Верно?
Давайте теперь послушаем мнение тех,
кто оказался в меньшинстве.
Тех, кто бы не повернул.
Да.
Я думаю, что это такой же подход, который оправдывает геноцид и тоталитаризм.
Для того, чтобы спасти представителей одной расы, вы уничтожаете другую.
И что бы вы сделали в этом случае?
Для того,
чтобы избежать
ужасов геноцида,
вы предпочли бы врезаться в пятерых рабочих и убить их?
Думаю, да.
Правда?
Да.
Хорошо. Кто ещё хочет высказать своё мнение?
Это смелый ответ. Спасибо.
Давайте теперь рассмотрим
другой пример с трамваем,
и посмотрим, будет ли
большинство из вас
придерживаться той же самой логики:
лучше убить одного, чтобы пятеро остались живы.
В этот раз вы не водитель трамвая, вы переводите стрелки.
Вы стоите на мосту и наблюдаете за рельсами.
И вот по рельсам летит трамвай.
На другом конце пять рабочих.
Тормоза не работают,
трамвай вот-вот в них врежется и задавит.
Сейчас
вы не водитель
и совершенно не знаете что делать.
И тут вы замечаете,
что рядом с вами
стоит, прислонившись к перилам
моста,
очень толстый человек.
И вы могли бы
его немного
подтолкнуть.
Он упал бы с моста
прямо на рельсы,
на пути
трамвая.
Он бы погиб,
но при этом спас бы жизни пятерым.
Итак.
Кто столкнул бы
толстяка с моста?
Поднимите руки.
Кто не стал бы этого делать?
Большинство не стало бы.
Возникает закономерный вопрос:
Что стало
с тем принципом:
спасение жизни пятерых оправдывает потерю жизни одного.
Что стало с тем принципом,
который в первом случае
поддерживали почти все?
Я хотел бы услышать мнение тех, кто был в большинстве в обоих этих
примерах.
Как вы объясните разницу между ними?
Да, пожалуйста.
Полагаю, что во втором случае у вас есть выбор:
толкнуть или не толкнуть человека.
Я думаю, что этот человек не имеет никакого отношения к ситуации,
и вы как бы принимаете решение за него,
вмешиваться в эту ситуацию или нет.
В отличие от первого случая,
когда все три стороны: водитель и две группы рабочих,
уже принимают активное участие в ситуации.
Но ведь тот парень, который один работает на рельсах, на боковой ветке,
он же сам не принимал решения пожертвовать своей жизнью,
точно так же, как тот толстяк на мосту, не так ли?
Да, это так. Но он был на рельсах.
А этот парень был на мосту!
Если хотите, можете продолжить.
Ладно, это непростой вопрос,
но вы очень хорошо справились.
Очень непростой вопрос.
Кто-нибудь ещё
хочет попробовать
объяснить, почему большинство
именно так отреагировало в обоих этих случаях?
Прошу.
Полагаю, что в первом случае,
в котором присутствуют пять рабочих на основной ветке и один на боковой,
вам необходимо сделать выбор
и принять какое-то решение, иначе эти пять человек погибнут под трамваем,
но вы за это не несёте ответственности. Вагон несётся на большой скорости,
вам нужно принять мгновенное решение.
А сталкивая толстяка с моста, вы совершаете убийство.
Вы можете это контролировать,
в отличие от вагона.
Поэтому я считаю, что это немного другой случай.
Хорошо. Кто хочет возразить? Это было неплохо.
Кто хочет ответить?
Объясняет ли это ситуацию?
Не думаю, что это удачное объяснение, потому что...
Вам всё равно нужно решить кто умрёт.
Либо вы решаете повернуть и убить того человека,
что будет являться вашим сознательным решением.
Либо вы принимаете решение столкнуть толстяка,
что также будет являться вашим сознательным решением.
Так что вы в любом случае делаете какой-то выбор.
Хотите возразить?
Я не уверен, что это так. Мне кажется, всё равно есть определённая разница.
Если вы сталкиваете кого-то с моста и, тем самым, убиваете его,
то в этом случае вы делаете это своими руками.
Толкаете своими собственными руками.
И это отличается от ситуации,
когда вы управляете чем-то, что может стать причиной смерти. Знаете...
Теперь мне самому это не очень нравится.
Нет-нет, это было неплохо. Как вас зовут? Эндрю.
Позвольте задать вам вопрос, Эндрю.
Допустим,
что вы стоите на мосту
рядом с толстяком
и вам не нужно его толкать. Допустим, он стоит,
прислонившись к дверце, которую вы можете открыть, повернув рычаг. Вот так.
Вы бы повернули?
Не знаю почему, но это всё равно как-то
неправильно.
Возможно, если бы вы случайно задели этот рычаг или что-то в это роде...
Или, например, вагон
катился бы к какому-нибудь переключателю, который откроет эту дверцу.
Тогда ещё куда ни шло.
Ладно, достаточно. Как бы то ни было, это всё равно кажется неправильным.
Так же, как и в первом случае кажется, что правильным было бы повернуть.
С другой стороны, в первом случае вы непосредственно вовлечены в ситуацию,
а во втором — нет.
И у вас есть выбор: вмешиваться или нет.
Давайте на минуту забудем об этом случае.
Это было неплохо.
Давайте представим другой случай. Теперь вы врач в отделении экстренной помощи.
И к вам поступают шесть пациентов.
Они попали в ужасную аварию с трамваем...
Пять из них ещё держатся, но один уже при смерти. Вы можете потратить весь день,
пытаясь спасти жизнь одного,
но тогда остальные пятеро умрут. Или вы могли бы попытаться спасти тех пятерых,
но за это время умрёт
тот, кто тяжело ранен.
Кто бы спас пятерых?
Теперь уже в качестве врача.
Кто бы спас одного?
Очень мало людей.
Практически единицы.
Полагаю, вы руководствовались тем же принципом:
лучше спасти пять жизней, но при этом пожертвовать одной.
Теперь рассмотрим другой случай с доктором.
На этот раз вы хирург.
И к вам в больницу попало пять пациентов, каждому из которых
срочно требуется пересадка органа, иначе они умрут.
Одному нужно сердце, другому — лёгкое, третьему — почка, четвёртому — печень,
а пятому — поджелудочная железа.
Но у вас нет доноров.
Ещё совсем немного, и пациенты умрут.
Но вдруг оказывается,
что в соседней палате
сидит здоровый парень, который пришёл на приём к доктору.
И он...
Вижу вам это нравится?
Он ненадолго задремал.
Вы могли бы очень тихо войти
и извлечь пять его органов. Этот человек умрёт,
но вы сможете спасти пятерых.
Кто бы это сделал? Хоть кто-то?
Сколько вас? Поднимите руки, если бы вы это сделали.
Кто-нибудь с балкона?
Вы?
Аккуратно, не слишком перегибайтесь.
Кто бы не стал этого делать?
Хорошо.
Скажите, там на балконе.
Вы бы извлекли органы. Почему?
Я бы хотел предложить другой вариант:
взять органы только у того из нуждающихся, кто умрёт первым,
и воспользоваться его здоровыми органами, чтобы спасти оставшихся четверых.
Это довольно хорошая идея.
Это просто отличная идея,
если исключить тот факт,
что вы только что разрушили философский замысел.
Давайте отвлечёмся
от этих конкретных случаев и их обсуждения,
чтобы отметить пару моментов, к которым привела наша дискуссия.
Из наших обсуждений уже начали проявляться определённые нравственные принципы.
Давайте рассмотрим что из себя представляют эти принципы.
Первый нравственный принцип, появившийся в дискуссии, гласил:
правильный поступок, нравственный поступок зависит от последствий,
которые станут результатом ваших действий.
В конце концов, лучше, чтобы выжило пять, даже если для этого один должен умереть.
Это пример консеквенциальной аргументации.
При консеквенциальном подходе моральная ценность выражается в последствиях,
причиной которых стали ваши действия.
Потом мы пошли немного дальше и рассмотрели другие случаи,
и люди уже были не столь уверены в правильности консеквенционализма.
Когда люди не решались столкнуть толстого мужчину с моста
или изъять органы невинного пациента,
они указывали на доводы,
связанные с сущностью самого действия.
Теперь им было уже неважно, какими будут последствия в итоге.
Люди сопротивлялись.
Они думали, что это просто неправильно, категорически неправильно —
убить человека, невинного человека, даже ради спасения пяти жизней.
По крайней мере, они так считали
во второй версии каждого рассмотренного сюжета.
Итак, это второй, категорический способ выстраивания аргументации.
Такая аргументация определяет мораль как соответствие действий
определённым абсолютным этическим требованиям,
определённым категорическим правам и обязанностям,
независимо от последствий.
На протяжении нескольких недель мы будем изучать разницу
между консеквенциальной и категорической аргументацией.
Важнейший пример консеквенциальной аргументации это утилитаризм — доктрина,
предложенная английским политическим философом 18-го века Джереми Бентамом.
Наиболее видным сторонником категориальной аргументации
является немецкий философ 18-го века Иммануил Кант.
Мы остановимся на этих двух разных видах нравственной аргументации,
дадим им оценку, а также рассмотрим некоторые другие.
Из учебной программы видно, что мы изучим множество великих и известных книг:
произведения Аристотеля, Джона Локка, Иммануила Канта, Джона Стюарта Милля,
и других.
Обратите внимание на то, что мы не только изучим эти книги,
но и обсудим современные политические и правовые разногласия,
затрагивающие философские вопросы.
Мы будем говорить о равенстве и неравенстве, о позитивной дискриминации,
о свободе слова и пропаганде ненависти,
об однополых браках и воинской повинности.
Эти и другие прикладные вопросы будут подняты,
чтобы не только «оживить» отвлечённые от реальной жизни книги,
но и внести ясность в то, с чем мы сталкиваемся каждый день в обычной жизни,
включая политические вопросы,
с точки зрения философии.
После изучения этих книг и обсуждения прикладных вопросов,
мы увидим, как они дополняют и освещают друг друга.
Возможно, это звучит заманчиво, но я должен предупредить.
И вот о чём.
Чтение этих книг способом, при котором вы упражняетесь в самопознании,
несёт в себе определённые риски —
риски, как индивидуальные, так и политические.
Риски, о которых знает каждый студент курса политической философии.
Эти риски вытекают из того, что философия учит нас,
побуждает нас сомневаться и идти вразрез с тем, что мы уже знаем.
Парадоксально,
но сложность этого курса в том, что вы изучаете то, что вам уже давно известно.
Знания, которые мы получили из известных неоспоримых истин,
превращаются в чуждые.
Именно так работают наши примеры:
шутливые гипотетические случаи, с которых мы начали лекцию.
Точно такое же влияние оказывают книги по философии.
Философия отстраняет нас
от хорошо известных истин,
не давая при этом новой информации,
но увлекая нас за собой и провоцируя на то,
чтобы посмотреть на вещи по-новому.
Но здесь кроется риск.
Когда однажды привычное станет чуждым,
оно уже никогда не будет прежним.
Самопознание
похоже на потерю невинности.
Однако то, что вы обнаружите, изменив привычное ви́дение,
не будет для вас неожиданным
или неизвестным.
Это делает наш курс сложным,
но от этого не менее захватывающим.
Моральная и политическая философия — это история,
и ты никогда не знаешь, куда она тебя приведёт, но ты точно знаешь,
что эта история
о тебе самом.
Это индивидуальный риск.
Теперь рассмотрим политические риски.
Одним из способов пробудить у вас интерес к этому курсу
было бы пообещать вам,
что после прочтения этих книг
и обсуждения определённых вопросов
вы станете более ответственным членом общества.
Вы изучите основы публичной политики, отточите свои политические суждения,
научитесь более эффективно участвовать в общественной жизни.
Но это было бы однобокое и в целом неверное обещание.
Политическая философия в своей основе состоит в другом.
Нам необходимо допустить,
что политическая философия, наоборот, может сделать вас плохим,
а не хорошим гражданином.
Или, по крайней мере, плохим гражданином
до того, как вы станете
хорошим.
Это происходит потому, что занятия философией
удаляют нас от реальности
и, порой, даже развращают.
Давайте вернёмся во времена Сократа
и обратимся к диалогу «Горгий»,
в котором один из друзей Сократа — Калликл,
пытается отговорить его
от философствований.
Калликл говорит ему, что философия, конечно, милая забава,
если предаваться ей в разумных пределах и в определённом возрасте.
Но если кто-то погружается в неё глубже, чем требуется, это заканчивается плачевно.
«Прими мой совет, — говорит Калликл,
оставь словопрения
и обратись к жизни деятельной.
Переведи свой взор с тех, кто тратит время на бессмысленные споры,
на тех, кто ведёт деятельную жизнь, имеет хорошую репутацию
и благословлён другими достоинствами.»
Другими словами, Калликл убеждает Сократа
оставить философствования,
обратиться к реальности,
поступить в бизнес-школу.
И Калликл был по-своему прав.
Он был прав в том, что философия уводит нас в сторону
от традиций, установленных допущений
и устоявшихся убеждений.
Здесь нас и подстерегают опасности,
индивидуальные и политические.
В ответ на их угрозу сознание включает защитный механизм,
этот механизм мы назвали — скептицизмом.
Происходит это примерно следующим образом: мы так и не смогли прийти к единому мнению
по вопросам, с обсуждения которых, мы начали эту лекцию.
Но если ни Аристотель,
ни Локк, ни Кант, ни Милль не дали на них ответа за всё это время,
то кто мы такие,
те, кто собрались в этом зале на один семестр,
чтобы вдруг разрешить их?
Может быть определённое видение мира —
это личное дело каждого человека и к этому больше нечего добавить?
И правильного ответа не существует.
Это попытка бегства.
Бегства в скептицизм.
На это я ответил бы следующим образом:
Да, над этими вопросами люди бьются долгое время.
Но сам факт того,
что они возвращаются к нам, нерешённые, настойчиво требуя от нас ответа,
может, с одной стороны, говорить о том,
что разрешить их невозможно,
а с другой — о том, что их возникновение неизбежно.
И причина их неизбежности в том,
что каждому из нас приходится ежедневно отвечать на эти вопросы самостоятельно.
Таким образом, скептицизм, побуждающий нас отказаться от любых попыток найти ответы,
не может являться решением.
Иммануил Кант
очень ёмко описал несостоятельность скептицизма:
«Скептицизм есть привал для человеческого разума,
где он может обдумать своё догматическое странствие,
но это вовсе не место для постоянного пребывания.»
«Простое принятие скептицизма, — пишет Кант,
никогда не удовлетворит страждущий разум.»
Всеми этими примерами я пытался дать вам некоторое представление о том,
с какими опасностями и искушениями сталкивается ступивший на путь
философского познания.
В заключение я хотел бы сказать,
что задача этого курса —
разбудить страждущий разум
и показать, как далеко он может нас увести.
Спасибо за внимание.
В такой отчаянной ситуации
вы должны сделать всё, чтобы выжить.
Вы должны сделать всё, что возможно? Да, вы должны сделать всё, что можете.
Если вы 19 дней ничего не ели,
кто-то из вас должен пожертвовать собой ради спасения остальных.
Отлично. Очень неплохо. Как вас зовут? Маркус.
Что вы ответите Маркусу?
В прошлый раз
мы начали
с нескольких историй,
с нескольких моральных дилемм:
о трамваях
о докторах,
а также о здоровых пациентах,
рискующих, стать жертвами трансплантации органов.
Мы обратили внимание на две особенности
в доводах, которые мы приводили.
Первая особенность связана с тем, как именно мы спорили.
Всё началось с наших суждений об определённых случаях.
Мы попытались сформулировать причины или принципы,
лежащие в основе наших суждений.
И затем, столкнувшись с новым случаем,
мы пересматривали эти принципы,
рассматривая один в свете другого.
И мы почувствовали внутри сопротивление,
пытаясь привести в соответствие
наши суждения об определённых случаях
и принципы, лежащие в основе этих суждений.
Мы также заметили кое-что в содержании доводов,
которые возникли в ходе обсуждения.
Мы заметили, что иногда мы испытывали желание
дать моральную оценку последствиям действий,
результатам и положению дел, к которому эти действия привели.
Мы назвали это явление консеквенциальной аргументацией.
Но мы также заметили,
что в некоторых ситуациях
не только результат имел для нас
значение.
Иногда,
как многие из нас почувствовали,
не только последствия, но и сущность или характер действия
имеет моральное значение.
Некоторые люди утверждали, что есть определённые вещи, которые просто категорически неправильны,
даже если за ними последует
положительный результат.
Даже
если они приведут к спасению жизни пяти людей
ценой одной жизни.
Таким образом, мы сравнили консеквенциальные
моральные принципы
и категорические.
Cегодня
и в ближайшие несколько дней
мы начнём рассматривать одну из самых влиятельных
версий консеквенциальной моральной теории
— философию утилитаризма.
Джереми Бентам
— английский политический философ 18-ого века
дал первое
чёткое систематическое определение
утилитаристской моральной теории.
Идея Бентама,
его основная мысль,
очень проста
и несёт интуитивно понятный посыл.
Она заключается в следующем:
правильное действие,
справедливое действие
должно максимизировать
полезность.
Что он имел в виду под словом «полезность»?
Под «полезностью» он имел в виду преобладание
удовольствия над болью,
счастья над страданием.
И вот как он достиг принципа максимизации полезности.
Он начал с наблюдения, заметив,
что все мы — люди,
управляемы двумя полновластными "повелителями" —
болью и удовольствием.
Нам — людям, нравится удовольствие и не нравится боль.
И поэтому мы всегда должны основывать наши моральные суждения,
будь то наши мысли о том, какими должны быть наши поступки в частной жизни,
или наши мысли в качестве законодателей или граждан
о том, каким должен быть закон, на следующем:
нужно действовать, индивидуально или же коллективно,
в направлении максимизации
общего уровня
счастья.
Утилитаризм Бентама иногда выражается слоганом:
«наибольшее благо для наибольшего количества».
Вооружившись этим базовым принципом полезности,
давайте проверим его, применив к другому случаю.
На этот раз история не гипотетическая, а вполне реальная.
Дело Дадли и Стивенса.
Это знаменитое британское судебное дело 19-ого века,
которое часто разбирается на юридических факультетах.
Итак, что же произошло в этом деле?
Я вкратце изложу его суть,
и затем я хотел бы услышать,
как бы вы разрешили его,
если бы оказались на месте присяжных.
В газетном отчёте того времени оно было описано так:
«Нет истории печальнее на свете, чем история выживших
с яхты «Mignonette» («Резеда»).
Это судно затонуло в Южной Атлантике в трёхстах милях от Мыса Доброй Надежды.
На борту было четыре человека: капитан Дадли,
его главный помощник Стивенс и матрос Брукс.
Все они были «людьми с безукоризненной репутацией».
По крайней мере, так сообщается в газетном отчёте.
Четвёртым членом команды был Ричард Паркер
— семнадцатилетний юнга.
Он был сиротой, у него не было семьи, и это было его первое дальнее плавание.
Как сообщается, он отправился в путешествие,
не послушавшись совета своих друзей.
Полный надежд и юношеских амбиций,
он думал, что путешествие сделает из него мужчину.
К сожалению, этому не суждено было произойти.
Факты дела не были предметом спора.
В судно ударила волна, и «Mignonette» («Резеда») пошла ко дну.
Экипаж сумел сесть в спасательную шлюпку.
Единственной едой, которую они имели,
были две банки консервированной репы.
Никакой питьевой воды.
Первые три дня они ничего не ели,
на четвёртый день они открыли одну из консервных банок
и съели её содержимое.
На следующий день они поймали черепаху.
Оставшаяся банка с репой и черепаха
помогли им продержаться ещё несколько дней,
но затем в течение восьми дней у них уже не было ничего,
ни еды, ни воды.
Представьте себя в такой ситуации.
Что бы вы сделали?
Вот что сделали они.
К этому моменту юнга Паркер лежал в углу на дне шлюпки,
потому что напился морской воды,
не послушав остальных.
Ему сделалось дурно,
и было понятно, что он умирает.
На девятнадцатый день капитан Дадли предложил
всем бросить жребий
и определить, кому суждено умереть,
чтобы спасти остальных.
Брукс отказался.
Ему не понравилась идея со жребием.
Мы не знаем, было ли это вызвано тем, что он не хотел рисковать,
или же тем, что он верил в категорические моральные принципы,
но в любом случае жребий так и не был брошен.
На следующий день спасательного корабля по-прежнему не было,
и Дадли попросил Брукса отвернуться,
жестом показав Стивенсу,
что мальчишку Паркера нужно убить.
Дадли помолился,
сказал мальчику, что его время пришло,
и зарезал его перочинным ножом,
поразив яремную вену.
Брукс, отрекшийся от соображений совести, тоже воспользовался этим жутким «подарком».
Четыре дня
они втроём питались телом и кровью юнги.
Реальная история.
А затем их спасли.
Дадли описал это спасение в своём дневнике
поразительным эвфемизмом. Цитата:
«На двадцать четвёртый день,
когда мы завтракали,
наконец-то показался корабль».
Трое выживших были подобраны немецким кораблём и их отправили назад в Фэлмут, в Англию,
где они были арестованы и подвергнуты суду.
Брукс был свидетелем обвинения,
а Дадли и Стивенс были обвиняемыми.
Они не оспаривали факты.
Они утверждали, что действовали в крайних обстоятельствах.
Это была их линия защиты.
Они настаивали на том, что смерть одного человека более предпочтительна,
чем смерть троих.
Обвинителя не убедил такой аргумент.
Он сказал: «Убийство есть убийство.» Дело передали в суд.
Теперь представьте, что вы присяжные.
Чтобы упростить обсуждение, оставим в стороне вопрос права
и представим, что как присяжные
вы должны решить,
было ли то, что они сделали, морально допустимым или нет.
Кто из вас
проголосовал бы
за то, что они невиновны и что совершённое ими было морально допустимо?
А кто проголосовал бы за то, что они виновны
и что совершённое ими было морально недопустимо?
Значительное большинство.
Давайте послушаем ваши соображения. Начнём с тех, кто оказался в меньшинстве.
Давайте сперва предоставим слово защите
Дадли и Стивенса.
Почему вы оправдали бы их с моральной точки зрения?
Чем вы руководствуетесь?
Да, я считаю это предосудительным с моральной точки зрения,
но существует различие между тем, что нравственно предосудительно,
и тем, что влечёт юридическую ответственность.
Или, как мог бы сказать судья, то, что аморально, совсем не обязательно противозаконно.
И хотя я не считаю, что необходимость чего-либо
является достаточным основанием
для кражи, убийства, или другого противозаконного действия,
степень необходимости в той или иной мере может
оправдывать его.
Кто ещё поддерживает эту точку зрения и согласен
с моральными обоснованиями
их действий? Пожалуйста.
Спасибо.
Я думаю,
в такой отчаянной ситуации вы должны сделать всё, что можно, чтобы выжить.
Вы должны сделать всё, что можно?
Да, вы должны сделать всё, что можно.
Если вы 19 дней ничего не ели,
кто-то из вас
должен пожертвовать собой ради спасения остальных.
Более того,
представим, что по возвращении домой, спасшиеся начинают делать что-то полезное для общества:
создают миллионы благотворительных организаций и другие подобные вещи. То есть, в итоге всем хорошо.
Я не знаю, что они сделали после этого случая, но они вполне могли бы продолжать
убивать людей
независимо от...
Что? А что если они вернулись домой и превратились в убийц?
Что если они вернулись домой и превратились в убийц?
Вы бы хотели знать, кого они убили.
Да, верно.
Я хотел бы знать это.
- Хорошо, как ваше имя? - Маркус.
Мы услышали сторону защиты,
пару голосов в оправдание.
Теперь послушаем
сторону обвинения.
Большинство людей думает,
что они не правы. Почему?
Когда я услышала эту историю, то подумала: "Так, если они голодали очень долго,
то, может быть,
в этом случае
они не были в здравом рассудке".
И это могло послужить оправданием,
в качестве возможного аргумента:
они были не в своём уме
и приняли решение, которое не приняли бы в другой ситуации. Думаю, это их оправдывает.
Трезво мыслящий человек так никогда не поступит. Мне кажется, что есть люди,
которые находят данный аргумент приемлемым.
- Вы думаете, что они поступили аморально. - Но я хочу знать,
- ...что думаете вы. Вы голосовали за то, что они виновны, верно? - Да, я не считаю, что они действовали
- ...в рамках морали. - Почему нет? Вы же слышали, как Маркус
защищал их.
Он сказал...
Вы слышали, что он сказал.
Да,
я слышала.
Что вы должны поступать так, как того требует данная ситуация.
Что вы ответите Маркусу?
Я бы сказала, что
нет такой ситуации, в которой можно было бы
лишить человека права управлять своей судьбой или лишить человека жизни.
У нас нет такого права.
Хорошо, спасибо.
- Как вас зовут? - Бритт.
Бритт? Хорошо.
Кто-нибудь ещё?
Как вас зовут? Встаньте, пожалуйста.
Мне вот что интересно. Если бы Дадли и Стивенс спросили Ричарда Паркера, согласен ли он умереть,
то могло бы
это оправдать
совершённое убийство, и если да, то было бы ли это оправданно с точки зрения морали?
- Это любопытно. Согласие. Подождите, как вас зовут? - Кэтлин.
Кэтлин предлагает представить, как бы могла выглядеть эта сцена
в таком случае.
Итак, представьте. Дадли с ножом в руке,
но вместо молитвы
или перед молитвой,
он спрашивает: "Паркер,
ты не возражаешь?
Мы тут безумно проголодались..."
Смотрите, как Маркус сопереживает им.
"Мы безумно проголодались,
а тебе, в любом случае, недолго осталось.
Ты можешь стать мучеником.
Не хочешь стать мучеником?
Что скажешь, Паркер?"
В этом случае
можете ли вы оправдать это с точки зрения морали?
Допустим, Паркер
в оцепенении
говорит: "Ну ладно, я согласен".
- Я не считаю, что это морально оправдывает убийство, но мне просто интересно... - Даже в этом случае? - Нет.
Вы не считаете, что даже с согласия
это может быть морально оправдано.
Есть тут люди,
готовые подхватить идею Кэтлин
о согласии?
И кто считает, что в таком случае их действия были бы морально оправданны? Поднимите руку,
если вы с этим согласны.
Вот это интересно.
Почему же наличие согласия
создало такую разницу? С чего бы это?
Я думаю, что если бы Паркер сам принимал решение,
если бы это было его собственной идеей,
то только в такой ситуации это было бы допустимо.
Потому что в такой ситуации вы не можете сказать,
что на него было оказано давление,
- ...что их было трое против одного. - Хорошо.
Мне кажется,
если, принимая такое решение, он делает это по собственной воле.
Конечно, одним людям это покажется поступком, достойным восхищения,
а другим - нет.
Итак, если он сам предложил эту идею,
то это будет единственным вариантом согласия, который бы нас устроил
с точки зрения морали. Тогда это было бы допустимо.
В ином случае
это будет, cкажем так, согласие под принуждением,
согласие под воздействием обстоятельств.
Так вы считаете.
Кто-нибудь из вас считает,
что даже согласие Паркера
не оправдывает
его убийство?
Кто так думает?
Да, расскажите нам почему вы так думаете. Встаньте, пожалуйста.
Я думаю, что Паркер
был убит
в надежде, что все остальные члены экипажа впоследствии будут спасены.
Но для его убийства нет объективных причин,
потому что вы даже не знаете,
спасут вас вообще или нет, так что его убийство может быть совершенно напрасным.
Вы так и будете убивать одного члена команды за другим, пока вы не останетесь совсем один или вас не спасут?
Просто по той причине, что кто-то всё равно должен умереть?
С позиций морали, смысл ситуации в том,
что они
жертвуют слабейшими один за другим,
пока не будут спасены.
И в этом случае, по счастливой случайности, по крайней мере, три человека остались в живых.
Но если бы
Паркер согласился,
как вы думаете, это было бы правильным?
Нет, я по-прежнему не считаю это правильным.
Обоснуйте почему.
Во-первых, я считаю, что каннибализм
в принципе аморален.
Вы не должны есть людей ни в каком случае.
Итак,
каннибализм неприемлем
даже в том случае,
когда мы знаем, что человек точно умрёт?
Даже в этом случае?
Да, лично для меня.
Мне кажется,
что всё это зависит
от личных моральных принципов человека. Это только мое мнение.
Конечно, не все с этим согласятся.
Хорошо. Давайте послушаем аргументы "против",
а затем посмотрим,
смогут ли они
переубедить вас или нет?
Давайте попробуем.
Итак,
есть ли здесь кто-нибудь,
кому импонирует идея согласия и кто мог бы объяснить.
Можете ли вы объяснить,
почему согласие
всё так кардинально меняет?
А как насчёт идеи с жребием?
Может ли это считаться своего рода согласием? Помните, в начале истории
Дадли предложил тянуть жребий.
Предположим, что они согласились
тянуть жребий.
Теперь
кто из вас за то,
что это было бы правильно? Предположим, они тянули жребий,
и юнга проиграл.
Далее происходит история, которую мы уже знаем. Было бы тогда это правильным? Кто так считает?
Итак, если мы предположим, что они тянули жребий. число тех, кто так считает, возрастает. Давайте послушаем кого-нибудь из тех,
для кого с моральной точки зрения принципиален жребий.
Почему вы так считаете?
Я думаю, что это принципиальный
момент.
На мой взгляд, преступлением этот поступок делает то,
что Дадли и Стивенс в какой-то момент решили, что их жизни важнее, чем жизнь юнги.
Я имею в виду, что подобная мысль является предпосылкой любого преступления,
разве нет? Это равнозначно признанию того,
что мои потребности, мои желания является более важными, более предпочтительными, чем ваши.
А если бы они тянули жребий, согласившись с тем,
что кто-то из них должен умереть
и пожертвовать таким образом собой,
чтобы спасти остальных.
Тогда всё будет в порядке?
Немного абсурдно, но,
- Но допустимо с точки зрения морали? - Да.
- Как вас зовут? - Мэтт.
Что ж, Мэтт, вас
смущает не сам факт
каннибализма, а отсутствие должной процедуры?
Я думаю, да.
Может ли кто-нибудь их тех, кто согласен с Мэттом,
что-нибудь добавить к сказанному
о том, почему
жребий
сделает это поступок
допустимым с точки зрения морали?
Мне кажется, что основная проблема заключается именно в том, что юнгу
даже не спрашивали,
когда решали его судьбу. Даже в ситуации с несостоявшимся
жребием.
Будет или не будет он в ней участвовать, им показалось неважным. Было просто принято решение о том,
что именно мальчик должен умереть. - Да, так и произошло на самом деле.
Но если бы все они тянули жребий, и все были бы согласны с этой процедурой,
считаете ли вы, что это было бы правильным?
Да, потому что тогда все бы знали, что кто-то из них умрёт,
в то время как
в реальной ситуации юнга не знал,
что Дадли и Стивенс решают его судьбу.
Ему никто
не сказал,
- что он может умереть. - Хорошо, предположим, что все согласились тянуть жребий.
Все бросили жребий. Но представьте себе, что юнга проиграл и передумал.
Вы уже всё решили. Это своего рода устное соглашение, вы не можете взять свои слова обратно. Решение было принято.
Вы понимаете, что умираете ради того, чтобы спасти других.
Вы осознаёте, что если бы кому-то другому выпадет жребий умереть,
то его также съедят, так что…
Хорошо, но потом он мог бы сказать: «Знаю, но я проиграл».
Я считаю, что основная нравственная проблема в том, что юнгу никто не спрашивал.
Самым ужасным является то,
что он даже не представлял, что происходит. Если бы он осознавал это,
то результат был бы
немного более справедливым.
Хорошо. Теперь, мне интересно узнать вот что.
Некоторые из вас считают,
что это морально допустимо,
но вас всего около 20 процентов.
Во главе с Маркусом.
Другие же считают,
что основная проблема заключается
в отсутствии согласия,
будь то отсутствие согласия тянуть справедливый жребий
или же,
как считает Кэтлин,
отсутствие согласия
в момент
смерти.
Если мы предположим наличие согласия, то
уже больше людей будут готовы признать,
что эта жертва морально оправдана.
Теперь я хочу выслушать
тех, кто считает,
что даже при наличии согласия,
даже при условии организации жребия,
даже
если бы в самый последний
момент
Паркер
вяло согласился,
это всё равно
было бы неправильно.
И я хочу услышать,
почему это было бы неправильно.
Всё это время
я склонялась к категорической аргументации.
Возможно,
я готова принять вариант со жребием,
при котором проигравший в нём собственноручно
убивает себя.
Тогда убийства как такового не будет, но я по-прежнему считаю,
что даже в таком случае будет принуждение. Я также не думаю, что в этом деле имело место раскаяние,
ведь вспомните, как это описано в дневнике Дадли:
"…когда мы завтракали".
Это выглядит так, как будто он
не видит ценности в жизни других.
Это заставляет меня
принять категорическую аргументацию. - Вы хотите наказать Дадли по полной программе,
если он не раскаивается или не чувствует, что поступил неправильно? - Да.
Хорошо. Есть ещё те,
кто считает, что это категорически неправильно, с согласием или без него. Да, пожалуйста. Почему?
Я считаю, что в понятиях нашего общества убийство есть убийство.
Убийство есть убийство, и в любом случае наше общество негативно к этому относится.
- Я не считаю, что это зависит от обстоятельств. - Хорошо. Позвольте мне задать вам вопрос.
На кону было три жизни
против одной.
У юнги не было ни семьи,
ни тех, о ком нужно было заботиться.
У трёх других человек дома остались семьи, у них были иждивенцы:
жёны и дети.
Вспомните Бентама.
Бентам считал, что мы должны учитывать
благосостояние, полезность и счастье
для всех. Мы должны сложить всё вместе,
поэтому это не просто цифра «три» против цифры «один»,
а ещё и все эти люди, ждущие моряков дома.
Надо сказать, что во время разбирательства пресса
и общественное мнение сочувствовали
Дадли и Стивенсу.
В газете писали, что если бы ими
не двигали
привязанность к своим близким, оставшимся дома,
и беспокойство об их судьбе, они бы, несомненно,
- не совершили этот страшный поступок. - Хорошо, но в таком случае как они отличаются от людей,
которые просят милостыню
и которые также хотят прокормить свою семью? Я не думаю, что есть большая разница. Я считаю, что в любом случае
если я убиваю кого-то, чтобы улучшить свое положение, это не перестаёт быть убийством. Я думаю, что мы должны рассматривать всё это
с такой точки зрения. Мы считаем преступлениями только
определённые поступки.
При этом некоторые из них кажутся нам более жестокими и дикими,
хотя в их основе всегда лежит один и тот же стимул -
необходимость прокормить свои семьи.
Предположим, что людей в исходной ситуации было бы не трое, а тридцать
или триста.
Пожертвовать одной жизнью, чтобы спасти триста
или больше,
три тысячи.
Или, предположим, что ставки были ещё больше.
Предположим, что ставки были ещё больше.
Я думаю, что это по-прежнему то же самое.
Вы думаете, что Бентам ошибался, говоря, что необходимо
суммировать
всё общественное счастье? Вы думаете, что он ошибался насчёт этого?
- Я не считаю, что он ошибался, но я считаю, что убийство есть убийство в любом случае. - Значит Бентам определённо ошибается.
- Если вы правы, то неправ он. - Хорошо, тогда он не прав.
Хорошо, спасибо.
Давайте отвлечёмся
от этого обсуждения
и обратим внимание на то,
сколько было возражений по поводу поступка Дадли и Стивенса.
Мы услышали несколько мнений в защиту того, что они сделали.
Их оправдывали тем, что они находились
в состоянии крайней необходимости,
были в ужасных обстоятельствах.
По крайней мере, косвенно оправдывали количественным аргументом,
«три жизни против одной».
Говорили, что дело не только в количестве,
но и в более важных обстоятельствах,
в том, что дома у них остались семьи и близкие.
Паркер же был сиротой,
никто бы не скучал по нему.
Таким образом, если вы
сложите всё это
и попробуете оценить
соотношение
счастья и страдания,
то у вас будут основания
утверждать, что они поступили правильно.
Затем мы услышали по крайней мере три различных типа возражений.
Например, возражение о том,
что они поступили неправильно с категорической точки зрения.
Вы так сказали.
Неправильно с категорической точки зрения.
Убийство есть убийство, и это всегда плохо,
даже если
при этом повысится общий уровень счастья
в обществе.
Это категорическое возражение.
Но нам всё равно нужно понять,
почему убийство
является категорически неправильным.
Потому ли, что
даже у юнги есть фундаментальные права?
И если в этом вся причина,
то откуда возникат эти права, если не от идеи
повышения общественного благосостояния, полезности или счастья? Это первый вопрос.
Другие утверждали,
что в случае со жребием было бы иначе.
Справедливая процедура,
как заметил Мэтт.
И некоторые из вас склонились к этой точке зрения.
Но это не совсем категорическое возражение.
Это утверждение о том,
что все должны считаться равными,
даже если в конце концов
один человек будет принесён в жертву
ради общего блага.
Это заставляет нас задуматься о следующем.
Почему согласие на определённую процедуру,
пусть даже справедливую,
оправдывает любой результат,
вытекающий из этой процедуры?
Это второй вопрос.
И наконец третий вопрос -
фундаментальная идея о согласии.
Эту мысль высказала Кэтлин.
Если бы юнга согласился сам,
и никто бы его к этому не принуждал,
как было отмечено,
то пожертвовать его жизнью ради жизни других было вполне нормальным.
Эту идею поддержали ещё больше людей,
но это приводит нас
к третьему философскому вопросу.
Какова моральная основа
согласия?
Почему акт согласия
так существенно меняет дело с моральной точки зрения?
Так меняет, что поступок, который в любом другом случае мы бы посчитали неправильным и назвали бы убийством,
является допустимым
с точки зрения морали,
если на него было дано согласие.
Чтобы ответить на эти три вопроса,
нам с вами нужно будет изучить сочинения неcкольких философов.
В следующий раз мы начнём с Бентама и Джона Стюарта Милля —
философов-утилитаристов.