Последний раз я слышала голос сына,
когда он вышел из дома
и пошёл в школу.
Он лишь выкрикнул из темноты:
«Пока».
Это было 20 апреля 1999 года.
Позднее тем же утром в школе «Колумбайн»
мой сын Дилан и его друг Эрик
убили 12 учеников и учи́теля
и ранили более 20 человек, после чего лишили себя жизни.
Были убиты тринадцать ни в чём не повинных людей,
оставивших после себя убитых горем родных и близких.
Другие получили ранения,
некоторые были обезображены и остались инвалидами.
Но чудовищность этой трагедии
нельзя измерить только лишь количеством смертей и нанесённых ранений.
Невозможно оценить психологический ущерб, нанесённый тем,
кто находился в той школе
или помогал при спасении людей или расчистке помещения.
Невозможно измерить глубину трагедии, подобной произошедшей в «Колумбайне»,
особенно когда это может стать примером
для тех, кому, в свою очередь, захочется совершить подобное злодеяние.
«Колумбайн» была приливной волной,
после крушения которой
местным жителям и обществу в целом потребуются годы
для полного осознания произошедшего.
У меня ушли годы на попытки принять действия моего сына.
Жестокое поведение, определившее конец его жизни,
продемонстрировало, что он был совсем не тем человеком, которого я знала.
После этого люди спрашивали:
«Как ты могла не знать?
Что ты за мать была?»
Я всё ещё задаю себе те же вопросы.
До стрельбы я думала, что была хорошей мамой.
Помогать своим детям стать заботливыми,
здоровыми, ответственными взрослыми
было самым важным в моей жизни.
Но эта трагедия доказала, что я потерпела неудачу в роли родителя,
и эта неудача частично является причиной, по которой я здесь сегодня.
Помимо его отца,
я была тем человеком, который знал и любил Дилана больше всех.
Если кто и мог знать, что происходит,
это должна была быть я, ведь так?
Но я не знала.
Сегодня я хочу поделиться опытом,
каково это — быть матерью человека, который убивает и ранит других.
Долгие годы после трагедии я перебирала воспоминания,
пытаясь понять, в чём конкретно заключалась моя неудача.
Но лёгких ответов не было.
Никакого объяснения я не предлагаю.
Всё, что я могу,
это делиться тем, что узнала.
Во время общения с людьми, которые не знали меня до этой стрельбы,
я сталкиваюсь с тремя сложными задачами.
Во-первых, когда я вхожу в комнату,
я никогда не знаю, потерял ли кто-то близкого человека
из-за действий моего сына.
Я чувствую потребность признать страдания, причинённые членом моей семьи,
который не может сделать это сам.
Так что, во-первых, от всего сердца
я приношу извинения, если мой сын причинил вам боль.
Вторая задача —
попросить о понимании, и даже сострадании,
когда я говорю о смерти сына, как о самоубийстве.
За два года до смерти
он написал на тетрадном листке,
что резал себя.
Он сказал, что был в агонии
и хотел бы иметь пистолет, чтобы убить себя.
Я узнала об этом лишь спустя месяцы после той стрельбы.
Когда я говорю о его смерти как о суициде,
я не пытаюсь преуменьшить вопиющую жестокость им содеянного.
Я стараюсь понять,
как его суицидальные мысли
привели к убийствам.
Перечитав немало литературы и пообщавшись со специалистами,
я пришла к пониманию,
что его причастность к стрельбе была порождена не желанием убивать,
а желанием умереть.
Третья моя задача при разговоре об убийстве-суициде моего сына
заключается в том, что я говорю о психическом здоровье —
простите —
в том, что я говорю о психическом здоровье,
или здоровье мозга, как я его называю, потому что так звучит точнее.
И в то же время я говорю о насилии.
Я в последнюю очередь хочу поддерживать недопонимание,
которое уже сложилось вокруг психических заболеваний.
Очень малое количество тех, кто ими страдает,
применяют насилие по отношению к другим,
но те, кто покончил жизнь самоубийством,
примерно в 75–90 процентах случаев
имели какое-либо диагностируемое психическое заболевание.
И все вы хорошо знаете,
что помочь всем наша система охраны психического здоровья не способна,
и не все люди с пагубными мыслями
подходят под описание
определённого диагноза.
Многих людей с постоянным чувством
страха, злости или отчаяния
никогда не подвергали диагностике или лечению.
Очень часто на них обращают внимание лишь в случае их неадекватного поведения.
Если верить подсчётам,
то примерно 1–2 процента самоубийц
убивают ещё кого-нибудь,
и когда количество самоубийств растёт, а для некоторых слоёв населения это так,
количество убийств-суицидов также увеличивается.
Я хотела понять, чтó было у Дилана на уме перед смертью,
и искала ответы у других людей, чьи близкие покончили жизнь самоубийством.
Я проводила исследования, помогала собирать средства
и, когда могла,
говорила с людьми, пережившими собственный суицидальный кризис
или попытку самоубийства.
Один из самых информативных разговоров
произошёл с коллегой,
случайно услышавшей мой разговор с кем-то
на работе.
До неё долетело, как я сказала, что Дилан не любил меня,
раз сделал нечто настолько ужасное.
Позже, когда мы остались наедине,
она извинилась, что подслушала тот разговор,
но сказала, что я была не права.
Она сказала, что, будучи молодой матерью-одиночкой
с тремя маленькими детьми,
она впала в сильную депрессию, и её госпитализировали ради безопасности.
В то время она была уверена,
что её детям было бы лучше, если бы она умерла,
и она решила забрать свою собственную жизнь.
Она убедила меня, что на Земле нет уз сильнее материнской любви,
и что она любила своих детей больше всего на свете,
но из-за болезни
была уверена, что им будет лучше без неё.
То, что она сказала и что я узнала от других,
это то, что мы не решаем и не выбираем, как это принято называть,
покончить жизнь самоубийством
так же, как выбираем, за руль какой машины нам сесть
или куда поехать в субботу вечером.
Когда у кого-то возникают навязчивые суицидальные мысли,
они нуждаются в срочной медицинской помощи.
Их мысли затуманены, а способность к самоуправлению потеряна.
Хотя они и могут строить планы и действовать логически,
их чувство истины искажено болью,
через призму которой они воспринимают реальность.
Некоторые могут очень хорошо скрывать это состояние,
и часто у них есть на это веские основания.
У многих из нас когда-то возникают размышления о самоубийстве,
но постоянные, настойчивые суицидальные мысли
и разработка метода самоубийства
являются симптомами патологии,
и как большинство болезней,
её необходимо выявить и пролечить
до того, как будет потеряна жизнь.
Но смерть моего сына не была самоубийством в чистом виде.
Она также повлекла массовое убийство.
Я хотела понять, как его мысли о самоубийстве стали мыслями об убийстве.
Но исследования этой темы весьма скудны, и нет простых ответов.
Да, скорее всего, у него была продолжительная депрессия.
Среди его черт можно выделить перфекционизм и самоуверенность,
и из-за этого он бы не стал просить помощи у других.
Ряд пережитых им в школе событий повлёк за собой
чувство унижения, обиду и злость.
У него были сложные отношения с другом,
с парнем, которому тоже были свойственны ярость и отчуждённость,
и который был психопатом,
доминантным и одержимым мыслями об убийстве.
И на пике этого жизненного периода
крайней ранимости и хрупкости
Дилан получил доступ к оружию,
которого у нас в доме никогда не было.
Для 17-летнего мальчика оказалось пугающе легко купить оружие,
легально и нелегально, без моего знания или одобрения.
При этом почему-то по прошествии 17 лет и неоднократных случаев стрельбы в школах
это всё ещё пугающе легко.
То, что Дилан сделал в тот день, разбило моё сердце,
и как часто бывает с трагедиями,
она завладела моим телом и разумом.
Через два года после стрельбы у меня обнаружили рак груди,
ещё два года спустя появились психические проблемы.
Помимо постоянной нескончаемой печали
я ужасно боялась столкнуться с родственниками
кого-то из убитых Диланом,
или что со мной заговорят журналисты,
или рассерженные жители.
Я боялась включить новости,
боялась услышать, что меня назовут ужасной матерью или ужасным человеком.
У меня начались панические атаки.
Первый приступ случился через четыре года после стрельбы,
когда я готовилась к слушаниям
и должна была встретиться с семьями жертв лицом к лицу.
Второй приступ начался через шесть лет после стрельбы,
когда я впервые готовилась читать речь об убийствах-суицидах
на конференции.
Оба эпизода длились несколько недель.
Эти атаки возникали повсюду:
в магазине хозтоваров, на работе,
даже в постели во время чтения книги.
Мой разум вдруг замыкался на пугающих мыслях,
и не важно, как сильно я пыталась
успокоиться или убедить себя это прекратить,
мои усилия были тщетны.
Возникало ощущение, что мой мозг пытался меня убить,
и тогда боязнь самогó страха
поглощала все мои мысли.
Тогда я на себе ощутила,
каково это — иметь неисправно работающий мозг,
и именно тогда я стала заступником психического здоровья.
После терапии, медикаментозного лечения и заботы о себе,
жизнь стала возвращаться
к тому, что можно было назвать нормальным, учитывая обстоятельства.
Когда я оглядывалась на те события,
я могла увидеть, как мой сын проваливался в это расстройство,
происходившее, скорее всего, в течение приблизительно двух лет,
срок достаточный для того, чтобы оказать ему помощь,
если бы только кто-то знал, что он в ней нуждается,
и знал, что делать.
Каждый раз, когда меня спрашивают:
«Как ты вообще могла не знать?»,
это будто удар под дых.
В этом вопросе звучит осуждение, и оно возвращает моё чувство вины,
которое, независимо от количества сеансов терапии,
я никогда не смогу полностью ликвидировать.
Но вот что я поняла:
если бы достаточно было любви,
чтобы помешать склонному к суициду человеку
причинить себе вред,
самоубийств почти бы не было.
Но любовь — это ещё не всё,
и самоубийств очень много.
Это вторая из основных причин смерти
в возрасте от 10 до 34 лет,
а 15% американской молодёжи
сообщили о готовом плане самоубийства
в прошлом году.
Я поняла, что независимо от того, как сильно мы верим, что можем,
мы не в силах понять или контролировать
всё, что чувствуют и думают наши близкие.
И упрямое убеждение, что мы чем-то отличаемся,
что те, кого мы любим, никогда не подумают о том, чтобы навредить себе
или кому-либо ещё,
может заставить нас упустить то,
что не лежит на поверхности.
И если случится худшее,
нам нужно будет научиться прощать самих себя за незнание
или за не заданные вовремя вопросы,
или за отсутсвие правильного лечения.
Мы всегда должны допускать,
что кто-то, кого мы любим, страдает,
независимо от того, что он говорит
или как себя ведёт.
Мы должны слушать всем существом,
без осуждения
и не предлагая варианты решения проблемы.
Я знаю, что буду жить с этой трагедией,
с этими многочисленными трагедиями,
до конца своей жизни.
Я знаю, что многие думают,
что моя потеря несравнима с потерями других семей.
Я знаю, что мои усилия не сделают их борьбу легче.
Я знаю, что некоторые даже думают, что я не имею право на страдания,
а лишь на жизнь в вечном раскаянии.
В итоге, мои знания сводятся к следующему:
прискорбная правда в том, что даже самые бдительные и ответственные
могут быть не в состоянии помочь,
но во имя любви,
мы не должны переставать пытаться
познать непостижимое.
Спасибо.
(Аплодисменты)