Мне было 10 лет, когда я узнала, что означает слово «геноцид».
В 2003 году
мой народ подвергся жестокому нападению из-за нашей расы —
сотни тысяч убиты,
миллионы потеряли дома,
нация была разорвана на части своим собственным правительством.
Мама и папа сразу же начали высказываться против кризиса.
Я не понимала, что происходит,
но видела, что это разрушает жизнь моих родителей.
Однажды я увидела, как мама плачет,
и спросила её, почему мы хороним так много людей.
Я не помню слов, которые она выбрала,
чтобы описать геноцид 10-летней дочери,
но я помню это чувство.
Мы чувствовали себя совершенно одинокими,
словно нас никто не мог услышать,
как будто мы стали невидимыми.
Именно тогда я написала своё первое стихотворение о Дарфуре.
Я пишу стихи, чтобы заставить людей услышать и увидеть нас,
и именно так я узнала то, что изменило меня.
Легко быть видимым.
Посмотрите на меня — я молодая африканская женщина с платком на голове,
с американским акцентом,
с историей, после которой самое тяжёлое утро понедельника покажется прекрасным.
Трудно убедить людей, что они заслуживают быть видимыми.
Я поняла это однажды в школе,
когда учитель попросил меня выступить с докладом о Дарфуре.
Я настраивала проектор, когда моя одноклассница спросила:
«Почему мы должны это обсуждать?
Разве ты не понимаешь, каково нам об этом говорить?»
(Смех)
В свои 14 лет я не знала, что ей ответить
или как объяснить ту боль, которую я чувствовала
каждый раз, когда нас принуждали молчать об «этом».
Её слова вернули меня к дням и ночам на земле Дарфура,
когда нас принуждали оставаться безмолвными,
когда мы молча пили утренний чай,
потому что гул военных самолётов заглушал наши голоса.
Я вернулась в те дни, когда нам говорили,
что мы не только не заслуживаем быть услышанными,
но что у нас нет права на существование.
Чудо произошло в тот момент,
когда все ученики заняли свои места
и я начала говорить,
несмотря на вернувшееся чувство, что я не заслуживаю права быть там,
что я не на своём месте
и не имею права нарушить молчание.
Пока я говорила,
а мои одноклассники слушали,
страх исчез.
Я успокоилось
и почувствовала себя в безопасности.
Это был звук нашей общей скорби,
их объятия были
как крепкие стены, удерживающие нас вместе.
У этого не было ничего общего с вакуумом.
Я выбрала поэзию, потому что это шло изнутри.
Когда кто-то стоит перед тобой с открытым разумом, телом и душой
и говорит: «Заметьте меня»,
невозможно не осознать свою собственную человечность.
Это изменило для меня всё.
Это придало мне смелости.
Каждый день я чувствую, что значит быть увиденным,
и это делает меня цельной личностью.
Теперь я спрашиваю вас:
«Готовы ли вы увидеть меня?»
Они вручили мне микрофон,
в то время как мои плечи опустились под тяжестью стресса.
Женщина спросила:
«Больше миллиона беженцев покинули Южный Судан,
можете прокомментировать?»
Я почувствовала, как зашаталась на каблуках, купленных мамой,
задавая вопрос:
«Мы остаёмся или уехать безопаснее?»
В голове крутились числа:
миллион людей исчезли,
двум миллионам пришлось бежать,
400 000 человек погибли в Дарфуре.
Ком застрял в моём горле,
как будто каждое из этих тел только что обрело могилу
прямо здесь в моём пищеводе.
Наша некогда единая страна
разделилась на Север и Юг, Восток и Запад —
настолько непримиримые, что даже Нил не смог удержать нас вместе,
а вы просите меня подвести итог.
Они говорят о цифрах, как будто это всё не по-настоящему,
как будто 500 000 человек не погибли в Сирии,
как будто 3 000 беженцев не упокоились
на дне Средиземного моря,
как будто нет целых томов, заполненных фактами о геноцидах,
и теперь они хотят, чтобы я написала ещё один.
Факт:
мы никогда не разговаривали за завтраком,
потому что гул военных самолётов заглушал наши голоса.
Факт:
мой дедушка не хотел оставлять дом,
поэтому погиб в зоне военных действий.
Факт:
горящий куст без Бога — это просто костёр.
Есть разница между тем, что я знаю,
и тем, что можно сказать в микрофон.
Говорить ли о скорби? О переселении?
Говорить ли о насилии?
О том, что в жизни всё страшнее, чем показывают по телевизору?
О том, насколько страшно ждать пока включатся камеры?
Должна ли я рассказывать ей о наших телах,
которые на 60 % состоят из воды,
но горят, как сухие щепки,
питая огонь нашими жертвами?
Рассказать ли, как сначала убили мужчин, заставив матерей смотреть?
О том, как они пришли за детьми,
как разбросали их по всему континенту, как разрушили наши дома?
Рассказать ли ей, что даже крепости рассыпаются от укуса бомбы?
Должна ли я рассказать про пожилых,
про наших героев,
слишком слабых для побега, слишком дорогих для пуль —
о том, как они маршировали
с поднятыми руками под дулами винтовок
прямо в огонь?
Как их трости питали пламя огня?
Правда, как кусок проволоки — не проглотить.
Невыносима,
как долина, наполненная гнилостным дымом смерти.
Может, лучше в стихах?
Может ли строфа стать погребальным саваном?
Станет ли проще, если я заменю слова?
Если вы не увидите моих слёз, вы меня выслушаете?
Утихнет ли боль, когда я выключу микрофон?
Почему каждое моё слово кажется мне последним?
Тридцать секунд для звука взрыва
и три минуты для стихотворения.
Мой язык высохнет после смерти
и превратиться в пепел, так и не став углём.
Я чувствую, как нога онемела,
и я понимаю, что я сжала колени,
готовясь к удару.
Я никогда не ношу обувь, в которой нельзя убежать.
Спасибо.
(Аплодисменты)
Я бы хотела закончить на хорошей ноте,
потому что жизнь полна парадоксов:
там, где я плакала больше всего,
там же я научилась снова улыбаться.
Итак, вот моё стихотворение.
«Богатое воображение
или
400 000 способов расплакаться».
Для Зейнаб.
Я грустная девушка,
Но у меня есть план,
Я стараюсь улыбаться, чтобы не тратить сил на боль.
Первым делом они украли мой сон,
Глаза тяжелые, но широко открыты,
Мне кажется, что я упустила что-то,
Может, армия всё ещё наступает.
Они не пришли,
и я купила подушки побольше.
(Смех)
Моя бабушка могла вылечить что угодно
своими рассказами про жизнь.
Она говорит, что я могу заставить смеяться кого-угодно
даже посреди бушующей войны.
Война превращает супружеское ложе в пристанище печали.
Тебе ничего не надо, только исчезнуть,
но в сердце не уместить так много воспоминаний, чтобы спокойно уйти.
Но радость —
радость — это доспехи, которые мы несём через границы разрушенной родины.
Смесь историй и лиц,
аромат от которой остается даже после того, как запах исчез.
Память, которая преодолеет даже самые худшие моменты.
Моя память заполнена днями смеха и днями слёз,
слёз и смеха.
Смех и слёзы — простые человеческие реакции,
свидетельства способности самовыражения.
Позвольте мне выразить себя:
если я заставляю вас смеяться —
это нарочно.
И даже если вы заплачете,
я всё равно считаю, что вы прекрасны.
Это для моей сестры Зейнаб,
оказавшейся прикованной к постели однажды утром.
Последний раз мы виделись в Судане,
я была у её больничной кровати
в 400-летнем здании во Франции.
Зейнаб хотела услышать стихи.
Внезапно английского, арабского и французского языков стало недостаточно.
Все слова, которые я знала, стали пустым звуком,
и Зейнаб сказала: «Ну, давай уже».
(Смех)
Я прочитала ей всё, что могла,
и мы смеялись —
нам это понравилось.
Это был самый важный момент в моей жизни, когда я стояла,
окружённая семьей,
теми людьми, которые были принесены в жертву ненасытной войне,
но которым всё-таки удалось взять лучшее от этой жизни;
люди, которые научили меня не только смеяться,
но и как выстоять перед лицом смерти;
которые простирали руки к небу,
измеряя расстояние до солнца, и говорили: «Улыбайся,
мы встретимся на небесах».
Зейнаб,
Зейнаб, которая научила меня любви во Франции,
Зейнаб, которая хотела слушать стихи на смертном одре —
страдала от фибромиалгии.
Её сердечные мышцы увеличивались до тех пор,
пока не перестали функционировать.
Она обнимала меня, и я чувствовала свою значимость.
Я сказала: «Зейнаб,
разве не странно, что твоя единственная проблема
в том, что твоё сердце слишком велико?»
Спасибо.
(Аплодисменты)