Когда я задумался о карьере в сфере искусства,
я поехал учиться в Лондон.
Одним из моих преподавателей был раздражительный итальянец
по имени Пьетро, который слишком много пил,
много курил и ругался свыше всякой меры.
Но вместе с тем он был прекрасным учителем.
Мне запомнилось одно из его первых занятий:
он показывал нам слайды
и просил задуматься над каждым из них.
На одном из слайдов была картина —
пейзаж с полуодетыми фигурами людей,
пьющих вино. На нижнем переднем плане
лежала обнаженная женщина, на заднем плане, на холме,
виднелась фигура античного бога Бахуса.
Учитель спросил: «Что это?»
Я поднял руку, потому что никто другой не вызвался, и ответил:
«Это Вакханалия Тициана».
Он переспросил: «Что это?»
Я решил, что неправильно произнёс слово.
«Это Вакханалия Тициана».
Он опять спросил: «Что?»
Я снова сказал: «Вакханалия Тициана». (Смех)
Он заорал: «Бесхребетный книжный червь!
Это треклятая оргия!»
(Смех)
Я уже говорил, что он много ругался.
Я вынес из этого важный урок.
Пьетро с подозрением относился к академическому изучению искусства,
к традиционной истории искусства — он боялся,
что студенты заучивают профессиональный жаргон,
а после не глядя рассовывают предметы по категориям.
Он хотел, чтобы мы помнили, что всё искусство когда-то было современным;
он хотел, чтобы мы раскрыли глаза,
он настаивал на этом со страстью проповедника,
потому что сам он терял зрение.
Он хотел, чтобы мы смотрели и задавали простые вопросы.
Что это? Как это сделано? Зачем это сделано?
Как это используют?
Эти уроки пригодились мне,
когда я стал профессиональным историком искусства.
Мой личный момент прозрения случился несколькими годами позже,
когда я изучал придворное искусство Северной Европы.
Говоря о нём, упоминают в основном
картины, скульптуры
и архитектуру того времени.
Но когда я принялся читать исторические документы
и описания современников,
я наткнулся на недостающее звено —
повсюду я встречал упоминания о гобеленах.
Гобелены были непременным атрибутом, начиная со Средневековья
и до самого XVIII века.
Легко понять, почему.
Гобелены были транспортабельны. Их можно было свернуть
и послать багажом впереди себя,
а по прибытии на место развесить — и холодное
тёмное помещение превращалось в яркую декорацию.
Гобелены были достаточно масштабным полотном,
на котором заказчики того времени желали видеть героев,
к которым себя приравнивали,
или даже самих себя.
Кроме того, гобелены были баснословно дороги.
Для изготовления каждого требовалась долгая работа
высококвалифицированных ткачей
и очень дорогие материалы: шерсть, шелк,
даже золотые и серебряные нити.
Одним словом, во времена, когда визуальные стимулы
были редки, гобелены были отличным
рупором пропаганды.
Так я стал историком гобеленов.
Со временем я стал куратором
Метрополитен-музея, потому что этот музей
был одним из немногих мест, где я мог организовать
по-настоящему масштабную выставку,
посвящённую моему любимому предмету.
В 1997 году тогдашний директор Филипп де Монтебелло
дал мне разрешение организовать экспозицию
в 2002 — для нас привычны долгие сроки подготовки.
Задача была непростой. В наши дни
уже не засунешь гобелен в багажник машины.
Их упаковывают в огромные тубы
и перевозят с помощью специального транспорта.
Некоторые были так огромны, что пришлось заносить их в музей
по парадной лестнице.
Мы долго думали о том, как представить
это малоизвестное искусство нынешней публике:
как развесить на тёмном фоне, чтобы подчеркнуть
не до конца выцветшие цвета;
как расставить свет, чтобы подчеркнуть игру золотых и серебряных нитей,
как подписать экспонаты.
Мы живём в эпоху, заполненную моносюжетными
телевизионными картинками и фотографиями.
Наши же экспонаты были огромными, сложными по композиции;
они больше напоминали комиксы с массой персонажей.
Мы должны были заинтересовать зрителя, заставить его замедлить шаг
и изучить отдельные предметы.
Было много сомневающихся. На церемонии открытия
я услышал, как один из старших сотрудников говорил другому:
«Будет грандиозный провал».
На самом деле за последующие недели и месяцы
сотни тысяч людей пришли посмотреть на экспозицию.
Сложно передать словами впечатление от выставки,
а гобелены сложно воспроизвести на фотографиях,
поэтому я прошу вас представить себе
эти огромные, от пола до потолка, экспонаты,
некоторые шириной до 10 метров,
изображающие пышные придворные сцены с аристократами,
которые и сейчас неплохо смотрелись бы на страницах модных журналов;
густые леса с охотниками, несущимися через подлесок
вслед за дикими кабанами и оленями,
жестокие битвы со сценами ужаса и героизма.
Однажды я привёл на выставку моего сына с одноклассниками. Ему было восемь,
и мальчишки вели себя... как мальчишки,
пока не заметили одну деталь:
на одном из охотничьих гобеленов была изображена собака,
справляющая нужду на переднем плане — (Смех) —
вызывающая шутка художника.
Вы представляете себе реакцию детей!
Но именно эта деталь пробудила их интерес. Вдруг они поняли,
что перед ними не просто потёртые ковры,
а картины жизни в прошлом —
и именно так их увидели наши посетители.
И я, куратор экспозиции, был горд. Я чувствовал, что нам удалось растопить лёд.
С помощью этого музейного события
я помог своей публике —
историкам, людям искусства, журналистам и простым посетителям —
увидеть красоту этого потерянного искусства.
Несколько лет спустя я получил приглашение занять пост
директора музея и, когда прошло первое удивление —
«Кто, я? Помешанный на гобеленах? У меня-то и галстука нет!» —
я понял, что искренне верю в ценность
кураторского подхода к работе музеев.
Мы живём в эпоху переизбытка информации,
в эпоху упрощения по схеме «просто добавь воды»,
но это и близко не сравнится с грамотным изложением
значимых событий и явлений, связанных в один стройный рассказ.
Это и есть работа куратора — интерпретация сложного,
абстрактного предмета таким образом, чтобы сохранить
дух предмета, но сделать его понятным
обычной публике.
Это стало смыслом и удовольствием
моей работы — поддерживать идеи кураторов,
идёт ли речь о выставке самурайских мечей,
находок Ранневизантийской эпохи, портретов Ренессанса,
или выставки, о которой много говорили, —
шоу Маккуина, которое имело
огромный успех прошлым летом.
Это интересный случай.
Поздней весной — ранним летом 2010,
вскоре после самоубийства Маккуина,
куратор отдела костюмов, Эндрю Болтон, пришёл ко мне
и сказал: «Я давно подумывал о выставке, посвящённой Маккуину —
это подходящий момент. Мы должны её сделать, и быстро».
Непростая задача. На протяжении своей карьеры Маккуин работал
с небольшой командой дизайнеров и менеджеров,
которые ревниво охраняли его наследие.
Эндрю поехал в Лондон, работал с этими людьми
целое лето и завоевал их доверие. Он также сошёлся
с дизайнерами, создававшими невероятные дефиле,
каждое из которых само было произведением искусства.
Итак, мы организовали в музее нечто,
что никогда раньше не делали.
Эта выставка не была похожа на обычную экспозицию.
Мы преобразили наши залы, превратив их
в разные декорации: реплику первого ателье дизайнера,
зеркальную галерею,
кабинет курьёзов,
затопленный корабль, внутренность сгоревшего дома
и дополнили видеоклипами и звуковой дорожкой,
в которой было всё, от оперных арий до хрюканья свиней.
В этих выдающихся декорациях
костюмы казались актерами или живыми скульптурами.
Эта выставка могла стать катастрофой,
или выглядеть в конечном итоге как витрины магазинов на Пятой Авеню
перед Рождеством, но благодаря взаимопониманию
между Эндрю и командой Маккуина, им удалось передать
брутальность и гениальность Маккуина
и выйти за рамки обычной выставки —
создать отдельностоящий феномен.
В последние дни экспозиции посетители проводили
в очереди за билетами по четыре-пять часов,
но никто не жаловался.
Я не раз слышал: «Это того стоило!
Столько чувственности и глубины!»
Я описал вам две особенных выставки,
но я думаю, что коллекции и отдельные экспонаты
могут обладать той же притягательной силой.
Метрополитен-музей был создан не как музей американского искусства,
а как энциклопедический музей,
и 140 лет спустя мы так же преданны
этой идее.
Мы живём в мире полном кризисов
и проблем, о которых круглосуточно
вещают новостные каналы.
В музейных залах мы можем показать целые цивилизации,
культуры, современные проявления которых мы видим в новостях.
Будь то Ливия, Египет или Сирия —
в наших залах мы можем показать причины происходящего
и помочь разобраться.
Лучшее доказательство — новая галерея, посвящённая Исламу,
открывшаяся через 10 лет после событий 11 сентября, почти неделя в неделю.
Я думаю, что большинство американцев имели смутное представление
об исламском мире до 9 сентября. В этот тяжелейший для Америки день
оно свалилось на нас,
и мы стали видеть исламский мир
через призму ужасной трагедии.
В наших залах показаны 14 веков
развития разных исламских культур
на огромной географической территории.
Опять таки, сотни тысяч людей пришли посмотреть выставку
с момента её открытия в октябре прошлого года.
Меня часто спрашивают, вытеснят ли электронные медиа музеи.
Я думаю, что приведённые цифры свидетельствуют об обратном.
Только не поймите меня неправильно.
Я горячий защитник интернета.
Он даёт нам возможность общаться с публикой
по всему миру, но ничто не заменит настоящий экспонат
и рассказ увлечённого исследователя.
Через соприкосновение с нашими экспонатами
люди соприкасаются с другими людьми
сквозь время и расстояния, с людьми, чья жизнь
сильно отличалась от нашей, но они, как и мы,
имели надежды, пережили разочарования, гордились достижениями.
Я думаю, что это то самое соприкосновение,
которое помогает нам лучше понять самих себя,
помогает нам принять решения о собственном будущем.
Центральный холл Метрополитен-музея — это одна из масштабнейших прихожих мира,
внушающая благоговение, как неф средневекового собора.
Оттуда можно идти в любом направлении,
к любой культуре.
Я часто прихожу в Центральный холл или в одну из галерей
и наблюдаю за посетителями.
Некоторые вполне уверены в себе. Они чувствуют себя как дома.
Они точно знают, зачем пришли.
Другие чувствуют себя неловко. Место действует на них угнетающе.
Им кажется, что это заведение для избранных.
Я делаю всё, чтобы разрушить это ощущение элитарности.
Я хочу ввести людей в состояние задумчивости,
приготовить их к тому, что они немного потеряются, но откроют новое,
увидят в знакомом то, чего не видели раньше,
испытают неизведанное.
Наша главная цель — свести их лицом к лицу
с великими произведениями искусства,
спровоцировать их замешательство,
когда рука сама тянется к iPhone,
или Blackberry, но в то же время
возбудить их любопытство.
И повод может быть разным: гримаса греческой статуи,
напоминающая кого-то из друзей,
или собака, испражняющаяся в углу гобелена,
или, вспоминая моего учителя Пьетро,
танцующие фигуры,
поглощающие вино,
и та, лежащая слева на переднем плане, —
совершенное воплощение юности и сексуальности.
Наш научный подход просветит вас,
что это вакханальная сцена.
Но если нам удастся наша задумка,
а вы, входя в зал, забудете словарь любителя искусства
и вместо этого доверитесь своим глазам,
вы сразу поймёте, что это оргия.
Спасибо. (Аплодисменты)
(Аплодисменты)