(Аплодисменты)
Я хочу поделиться небольшим секретом,
который, я надеюсь, перестанет быть таковым к концу беседы.
Я по-настоящему, безумно, глубоко влюблена в человеческий мозг.
Наука всегда учила нас, что мозг формирует человека,
что он делает нас единственными в своём роде.
Если мы задумаемся о нашем мозге — в нем 200 миллиардов нейронов.
Представьте, всё население планеты — лишь 7 миллиардов.
В мозге — сотни триллионов связей.
Если мы представим все звезды Млечного пути,
то этих связей больше, чем всё их количество, вместе взятое.
Это невообразимо сложный орган, который мы носим в себе,
куда бы мы ни пошли. И он формирует наше Я.
Он фильтрует наше восприятие,
понятие о себе и других, об окружающем мире
и о нашем месте в нём.
И самое удивительное —
не существует мозга, в точности похожего на другой.
Если вы посмотрите на человека рядом с вами,
вы заметите все его физические отличия:
форму носа, цвет глаз, рост,
тогда как между вашим мозгом и вашего соседа
различий больше, чем всех комбинаций ваших физических отличий.
Итак, наш мозг делает нас уникальными.
Я сегодня здесь, чтобы поделиться с вами моей историей,
и она о том, как я пришла к тому,
что не только наш мозг формирует нас,
но и мы так же можем формировать свой мозг.
Моя история началась в первом классе,
когда мне был поставлен диагноз психическое торможение.
Мне сказали, что у меня есть нарушение,
и что я никогда не смогу учиться, как другие дети.
И это прозвучало ясно и определённо.
Мне сказали, что мне нужно научиться жить с этими ограничениями.
Это было в 1957 году, когда господствовала концепция неизменяемости мозга.
Моё детство было исполнено мучительной борьбы.
Я не могла сказать, сколько времени. Не могла понять связи
между часовой и минутной стрелкой.
Я даже не могла понимать язык. Всё, что я читала,
было мне непонятно, казалось тарабарщиной.
Я могла понимать конкретные вещи.
Если кто-то говорил мне: «Человек носит чёрное пальто»,
я могла мысленно нарисовать это себе и могла понять это.
Но что я не могла делать — это осознать понятие, идею
или взаимосвязь. Я запутывалась в них.
Я размышляла, как моя тётя могла быть сестрой моей матери,
и что может означать доля 1/4?
Любое абстрактное понятие было непостижимым для меня.
Ирония и шутки были невозможны.
Так, я научилась смеяться, когда все смеются.
Причина и следствие не существовали в моём мире.
За явлениями я не видела никаких причин, их порождающих.
Мой мир состоял из раздробленных кусочков несвязанных фрагментов.
И в итоге, моё фрагментарное мировосприятие
стало причиной раздробленного представления о себе.
И это было не всё: вся левая сторона моего тела
была будто чужая, не имевшая связи с остальным.
Моя левая сторона была в полном разброде, задевая вещи на пути.
Если я брала левой рукой какую-то вещь, обязательно роняла.
Если я клала левую руку на что-то очень горячее, я чувствовала боль,
но не понимала её источника.
Я по-настоящему была опасна для себя самой.
Моя мама была уверена, что я не доживу до 5 лет.
В довершение ко всему, у меня были пространственные проблемы.
Я не могла осознать трёхмерное пространство.
Я не могла представить себе карту.
Я постоянно терялась, даже в доме друзей.
Переход дороги вселял ужас.
Я не способна была оценить расстояние до машины.
Геометрия для меня была кошмаром.
Я испытывала жуткий стыд.
Я чувствовала, что во мне было какое-то ужасное повреждение.
Психический блок, диагноз, который был мне поставлен,
в моем детском воображении рисовался как некий деревянный куб
в моем мозге, который затрудняет обучение.
Конечно, это было не так, однако, я была недалека от истины.
Как я узнала позднее, у меня действительно была блокада
в очень важной части мозга.
Я пробовала все традиционные подходы, но они не затрагивали
компенсаторных возможностей и имели мало отношения к моей проблеме,
не искали возможности скомпенсировать патологию,
не были нацелены на её источник.
Героические усилия почти не давали результата,
Я была уже в 8 классе.
Я зашла в тупик.
Трудно было себе представить, как я буду в старших классах,
с более сложной учебной программой.
Единственный выход, который я тогда видела — самоубийство.
Прекратить эту боль.
На следующее утро после неудачной попытки самоубийства,
я жестоко отчитала себя, так чтобы больше даже не помышлять о том, что имею такое право.
Итак, я продвигалась вперёд.
Меня поддерживала позиция, на которой стоял всегда мой отец.
Он был изобретатель и был влюблён в сам процесс творчества.
Он учил меня, что если есть проблема, но нет её решения,
ты должен приложить все усилия, чтобы его создать.
Другая вещь, которой он меня научил —
перед тем как решать проблему, надо понять её природу.
Так я продолжила свои поиски, Я начала изучать психологию,
чтобы понять, что со мной не так,
где корень проблемы,
И вот, летом 1977 года моя жизнь перевернулась.
Я встретилась со случаем, подобным моему.
Русский солдат, Лев Засецкий. Единственная разница между нами —
его мозг был повреждён пулей,
а мой — был таким от рождения.
Я повстречалась с ним на страницах книги «Этот потерянный и возвращённый мир»,
написанной блестящим русским нейрофизиологом, Александром Лурья,
где о Засецком говорилось,
что он не может сказать сколько времени, живёт будто в плотном тумане,
его сознание раздроблено на мелкие кусочки.
Этот человек жил в точности, как я.
Итак, в 25 лет в 1977 году
я, наконец, узнала об источнике своей проблемы.
Это был участок моего мозга, его левого полушария, который не работал.
И тогда я наткнулась на работу Марка Розенцвейга,
которая указала мне на решение.
Розенцвейг, работая с крысами,
обнаружил, что крысы, в благоприятной и стимулирующей обстановке,
способны лучше обучаться. Исследовав мозг таких крыс, он обнаружил,
что мозг изменился и физиологически, подстраиваясь под нагрузки.
Что он способен изменяться, функционируя.
Открытие нейропластичности подтверждало способность мозга к изменению,
физиологическому и функциональному, в результате стимуляции к действию.
Теперь я знала, что нужно делать.
Найти способ заставить мой мозг работать, упражнять его,
укрепляя те слабые участки.
И это было началом моего изменения и дела всей жизни.
Я должна была верить, что человеческий мозг должен был быть нейропластичен
так же, как у крыс, а возможно и более.
Итак, я придумывала моё первое упражнение.
Я использовала часы, так как часы — это некая абстрактная взаимосвязь,
которая никогда не поддавалась мне.
Я начала с часов с 2-мя стрелками.
Понуждая свой мозг воспринять эту связь,
добавляя затем 3-ю и 4-ю стрелку,
так как я хотела заставить его работать со всё большей и большей нагрузкой,
соединяя воедино все звенья, стараясь уловить их взаимосвязь.
И через 3 или 4 месяца,
я почувствовала какой-то ощутимый сдвиг.
Мне всегда хотелось читать книги по философии, но я не была способна их понять.
И тут как раз у меня был доступ к философской библиотеке.
Я зашла туда, сняла с полки книгу,
открыла её на случайной странице,
прочла и поняла всё, что я там прочла.
Такого не случалось со мной за всю мою прежнюю жизнь.
И я подумала, возможно, это случайность, или попалась слишком простая книга.
Тогда я сняла с полки другую, прочла её и всё поняла.
И к концу я была окружена кипой в сотню книг,
и я могла читать и понимать каждую страницу.
Я поняла, что произошли изменения.
(Аплодисменты)
Спасибо.
Мой эксперимент удался.
Человеческий мозг способен к изменению.
И тогда я решила придумать упражнение
для той части моего тела, которая плохо мне подчинялась,
и я знала, что для этого нужно работать над правым полушарием,
его соматосенсорной корой, отвечающей за ощущения.
Я придумала для этого упражнения, и больше не угроза самой себе.
Затем, я решила и пространственную проблему,
так как уже очень устала от неё,
разработала для неё упражнения и больше не теряюсь.
Могу читать карты, не люблю GPRS,
я люблю читать карты, потому что теперь — умею. (Смех)
Итак, теперь я знала, что мозг может изменяться.
Я — живое доказательство его нейропластичности.
Но что больно ранит меня — я всё ещё встречаю людей,
детей, борющихся с трудностями в обучении,
и им всё ещё говорят то же, что и мне в 1957 году,
что они должны научиться жить с этим,
они не осмеливаются и помышлять об ином.
То, что я узнала с 1977 года, со встречи с Засецким, Лурья и Розенцвейгом,
это то, что да, наш мозг формирует нас
он влияет на то, как мы вовлечены и взаимодействуем с внешним миром,
и у каждого из нас
свои уникальные особенности сильной или слабой способности к познанию.
И если есть какие-то ограничения, то вовсе необязательно мы должны с ними жить.
Мы знаем теперь о нейропластичности, и мы можем
использовать изменяемые характеристики мозга
для создания программ укрепления, стимуляции и изменения мозга.
В 1966 году Розенцвейг бросил вызов:
надо попробовать использовать результаты экспериментов с крысами
в исследовании человеческого мозга.
И нам необходимо принять этот вызов,
мы также должны пересмотреть настоящую практику,
всё ещё оперирующую устаревшими понятиями неизменяемости мозга.
Нам необходимо объединиться в использовании результатов по нейропластике,
и разработать программы, действительно формирующие мозг,
изменив будущее обучения.
Моё видение мира, создаваемого нами —
ни один ребёнок не должен страдать
от беспрестанной борьбы и боли из-за неспособности к обучению.
Моё видение: когнитивные упражнения должны стать нормой в обучении.
Моё видение — школа должна стать местом, где мы тренируем мозг,
учимся быстрому и эффективному обучению
и вовлечению в учебный процесс.
Где бы мы осмеливались не только мечтать,
но и воплотить это в жизнь.
И для меня это идеальное слияние нейропластичности с обучением.
Спасибо.
(Аплодисменты)