На моём рабочем столе стоит маленький глиняный сосуд,
который я смастерила ещё в колледже. Он слеплен в технике раку,
созданной в Японии несколько веков назад
для производства сосудов, используемых в чайной церемонии.
Этому сосуду более 400 лет.
Каждый из сосудов раку слеплен или сваян вручную из куска глины,
и самым ценным в нём являются изъяны.
Сосудам для повседневного употребления, как эта чашка, требуется от 8 до 10 часов обжига.
Вот этот я достала из муфельной печи неделю назад — после обжига
в печи требуется день или два, чтобы остыть. Раку, наоборот, —
очень быстрый процесс. Действие происходит во дворе:
нужно нагреть печь — за 15 минут она разогревается до 1 500 градусов.
Как только растает глазурь внутри сосуда,
вы увидите слабое сияние — выключайте печь,
хватайте длинные металлические щипцы,
доставайте горшок из печи и... Японцы сразу бы погрузили
этот ярко-красный сосуд в раствор зелёного чая.
Представляете, какой запах поднялся бы вместе с паром!
Но мы в Штатах любим немного накалить страсти:
мы бросаем горшок в опилки,
опилки загораются, мы накрываем их мусорным баком,
и оттуда начинает валить дым.
Я возвращаюсь домой в одежде, пропахшей древесным дымом.
Я люблю раку за возможность играть со стихиями.
Я могу слепить сосуд из глины и покрыть его глазурью,
но затем я должна отдать его во власть огня и дыма,
и нет ничего прекрасней неожиданных результатов,
таких, как этот узор из трещин, появляющийся из-за
резкой смены температур. В течение минуты
температура сосуда падает с 1 500 градусов до комнатной температуры.
Раку — прекрасная метафора, описывающая творческий процесс.
Во многих контекстах я нахожу конфликт
между тем, что хочу держать под контролем, и тем, что нужно отпустить на волю случая.
Это происходит, когда я готовлю новое радио-шоу
или когда банально спорю со своими сыновьями-подростками.
Когда я начала писать книгу о творчестве,
я осознала, что должна пройти стадии процесса в обратном порядке:
я должна была положиться на волю случая с самого начала,
погрузиться в истории сотен художников,
писателей, музыкантов и режиссёров. Когда я слушала их истории,
я поняла, что творчество
берёт начало в повседневности
гораздо чаще, чем мы думаем, включая то,
что происходит независимо от нашей с вами воли.
Он должен был разбиться, но ничего не поделаешь. (Смех) (Смеётся)
Это тоже доверие случаю — иногда задуманное получается,
иногда нет — творчество берёт начало
и из неудач.
Нет более надёжного способа научиться чему-то,
чем через истории, поэтому я расскажу вам историю
о работе, об игре и о четырёх аспектах жизни,
которые нужно принять,
чтобы дать развиться своей творческой жилке.
Первый аспект кажется
очень простым для принятия, но только на первый взгляд —
это внимание к окружающему миру.
Многие творческие люди говорят о том, как важно быть открытыми,
с готовностью принимать всё, что случается. Это непросто,
когда в кармане у вас лежит светящийся прямоугольник,
требующий к себе безраздельного внимания.
Кинорежиссёр Мира Наир рассказывает о своём детстве
в маленьком индийском городке. Город называется Бхубанешвар,
вот фотография одного из храмов этого города.
Мира Наир: В нашем маленьком городке было около 2 000 храмов.
Мы всё время играли в крикет. Мы, в общем-то,
выросли среди мусора. Но настоящим вдохновением,
благодаря которому я выбрала свой путь и стала режиссёром,
был бродячий уличный театр, приходивший в город.
Я прибегала посмотреть на монументальную битву добра и зла,
разыгрываемую двумя актёрами на школьной спортплощадке,
без декораций, но с морем страсти,
да и гашиша тоже — это было удивительно.
Они разыгрывали легенды из Махабхараты и Рамаяны —
священных книг, легенд, положивших начало всему,
как считают в Индии. Насмотревшись джатры, уличных представлений,
я знала, что не хочу оставаться в стороне от спектакля.
Джули Берстайн: Разве не чудесная история?
Вот перерыв в жизненной рутине:
действие происходит на школьном поле, но в нём замешаны добро и зло,
страсть и гашиш. Мира Наир была лишь ребёнком,
наблюдавшим за представлением с тысячами других людей,
но она была готова. Она готова была загореться
от полученной искры, и это стало началом,
как сказала она сама,
её пути как признанного режиссёра.
Итак, готовность пережить опыт, который может вас изменить, —
это первое, что вам нужно развить в себе.
Творческие люди любят говорить о том, что самые пронзительные их работы
являются плодами самых сложных периодов жизни.
Романист Ричард Форд рассказывает
о детском недостатке, с которым он до сих пор
продолжает бороться. У него тяжёлый случай дислексии.
Ричард Форд: Я с трудом учился читать, закончил школу,
практически ничего не читая свыше обязательного минимума,
и до сих пор не могу читать про себя
быстрее, чем читаю вслух.
Но в моём случае дислексия дала и добрые плоды,
потому что, когда я наконец смирился с тем,
как медленно у меня получается читать,
я постепенно начал ценить языковые характеристики
и особенности предложений, находящиеся за пределами
смысловых аспектов языка: синкопа, звучание слов,
то, как выглядят слова, как обрываются параграфы,
где заканчиваются сроки. Я не настолько страдал дислексией,
чтобы не быть способным читать. Я просто читал
очень медленно, и читая, подолгу задерживаясь
на отдельных предложениях, я изучил неочевидные качества языка,
которые помогают мне писать одно предложение за другим.
ДБ: Невероятно. Ричард Форд, лауреат Пулитцеровской премии,
говорит, что дислексия помогла ему писать.
Он должен был принять эту проблему — я нарочно употребила
слово «принять». Не преодолеть дислексию,
а научиться с её помощью. Он должен был научиться
слышать музыку языка.
Ещё творческие люди говорят о том,
что достижение границ своих возможностей,
замашки на невозможное для себя,
помогают им найти собственный голос.
Скульптор Ричард Серра рассказывает о том,
как, будучи молодым художником, он считал себя живописцем
и жил во Флоренции после окончания университета.
В то время он поехал в Мадрид
и пошёл в музей Прадо посмотреть на картину
испанского живописца Диего Веласкеса.
Это картина «Менины», написанная в 1656 году, —
портрет маленькой инфанты
и её фрейлин. Посмотрите за плечо
юной белокурой принцессы — вы увидите зеркало
и в нём отражение родителей, короля и королевы Испании,
которые стояли приблизительно там, где стоите вы,
рассматривая картину.
По своей привычке Веласкес нарисовал на картине самого себя.
Он стоит слева, держа в одной руке кисть,
а в другой — палитру.
Ричард Серра: Стоя перед картиной,
я осознал, что Веласкес смотрит на меня,
и подумал: «Вот как, я — сюжет этой картины».
И ещё я подумал: «Я никогда не смогу нарисовать подобное».
Я в то время использовал хронометр
и рисовал случайные квадраты... просто так,
и не получал никакого результата. По возвращению,
я выбросил все мои картины в реку Арно и решил, что начну баловаться.
ДБ: Ричард Серра говорит без обиняков,
что вы, возможно, зашли не туда. Он увидел картину художника,
который умер 300 лет назад, и понял:
«Я так не смогу». Тогда Ричард Серра вернулся
в свою флорентийскую студию, собрал всё,
что он создал до этого, и выбросил в реку.
В тот день Ричард Серра распрощался с живописью,
но не распрощался с искусством. Он переехал в Нью-Йорк
и написал список глаголов:
скручивать, сминать, сворачивать —
более сотни подобных слов, и, говоря его языком,
начал баловаться. Он применял эти действия
к разным материалам. Он брал большой лист свинца,
скручивал его и раскручивал. Он повторял то же самое с резиной.
Когда он дошёл до глагола «поднимать»,
он создал это — экспонат Музея Современного Искусства.
Ричарду Серра пришлось отказаться от живописи,
чтобы заняться экспериментами для удовольствия
и создать творения, сделавшие его известным:
гигантские изгибы металла, для восприятия которых
требуется время и движение. В скульптуре
Ричард Серра смог сделать то, что ему не удалось в живописи —
он сделал нас сюжетами своего искусства.
Итак, переживания, трудности
и собственные ограничения — всё это нам нужно принять,
чтобы дать волю своему творчеству.
Четвёртое, с чем нам придётся жить, и самое сложное —
это принятие потери,
старейшего и наиболее постоянного из человеческих переживаний.
Чтобы творить, мы должны ступить в пропасть
между происходящим в мире и надеждой на лучший мир;
смотреть, не опуская глаза, на отверженных, несчастных,
на войну и на смерть.
В этом месте непросто находиться.
Учитель Паркер Палмер называет его «трагической пропастью»,
трагической не в смысле «печальной», а в смысле «неизбежной».
Мой друг Дик Нодел говорит:
«Играйте на напряжении, как на скрипичной струне,
и получите что-то прекрасное».
Напряжением наполнены работы фотографа
Джоела Мейеровица, который в начале карьеры
стал известен благодаря уличной фотографии, пойманным моментам
уличной жизни, и благодаря чудесным пейзажам —
фотографиям Тосканы, Кейп Кода,
фотографиям света.
Джоэл — житель Нью-Йорка и его студия много лет
находилась в Челси, из неё открывался прекрасный вид на центр города,
на Всемирный Торговый Центр. Он фотографировал
эти здания в разном свете.
Вы знаете, что случилось дальше.
9 сентября Джоэла не было в Нью-Йорке. Он был за городом,
но немедленно вернулся и помчался
к месту разрушений.
Джоэл Мейеровиц: Как любой другой прохожий,
я стоял за цепной оградой на улице Чамберс и Гринвич
и не видел ничего, кроме дыма
и мусора. Я навёл фотоаппарат,
чтобы присмотреться, увидеть хотя бы, есть ли там на что посмотреть,
и тут полицейский, женщина-полицейский, толкнула меня в плечо
и сказала: «Не снимать!»
Сильный толчок как будто пробудил меня —
наверное, так было задумано.
Я спросил её, почему нельзя снимать, она ответила:
«Это место преступления. Фотографировать запрещено».
Тогда я спросил её: «А если бы я был
представителем прессы?» Она сказала в ответ:
«Оглянитесь» — за моей спиной на расстоянии квартала на пятачке
сгрудились представители прессы.
Я спросил: «Когда их пустят к месту?»
Она ответила: «Скорее всего, никогда».
Когда я уходил, у меня в голове прояснилось,
скорее всего, из-за толчка — я воспринял его как своего рода оскорбление.
Я подумал: «Если не останется фотографий,
то не останется следа события. Нам нужен след».
Ещё я подумал: «Я сохраню этот след.
Я придумаю способ подобраться ближе, потому что я не хочу,
чтобы история исчезла».
ДБ: Он смог. Он нажал на все доступные рычаги
и получил пропуск в то место, где был Всемирный Торговый Центр.
Там он фотографировал практически каждый день на протяжении 9 месяцев.
Эти фотографии сегодня воскрешают воспоминания
о пропахшей дымом одежде,
в которой я вернулась в тот вечер домой.
Мой офис находился в нескольких кварталах.
Но некоторые из этих фотографий прекрасны сами по себе
и мы задумываемся, сложно ли было Джоэлу Мейеровицу
создать такую красоту из хаоса?
ДМ: Знаете, это было уродливо, потрясающе,
трагично, ужасающе — всё вместе.
И ещё это было, как в природе, выдающееся событие,
превратившееся в конце концов в груду обломков.
И как любые руины,
возьмите, например, руины Колизея или какого-нибудь собора,
они обретают новый смысл со сменой погоды.
Иногда я приходил на место после полудня,
и свет становился розовым, и воздух наполнялся дымкой,
а я стоял посреди мусора и ловил себя на том,
что восхищаюсь неизменной красотой природы,
и тем, что со временем природа
затягивает рубец.
Время не останавливается, и события меняются в перспективе.
Всё дальше и дальше тот день,
и свет и смена сезонов притупляют боль.
Не то, чтобы я был романтиком, я — реалист.
Реальность в том, что Вулворт-билдинг
окутан поднимающимся от развалин дымом, который становится похож
на тонкую штору, скрывающую театральную сцену;
он розовеет, у подножия здания работают поливалки,
загораются вечерние огни, вода кажется ядовито-зелёной
в свете натриевых ламп, и я думаю:
«Бог мой, разве такое придумаешь нарочно?»
Но вот он, факт: я на месте, место выглядит так,
я должен сделать снимок.
ДБ: Я должен сделать снимок. Эта срочность,
эта необходимость действия делают рассказ Джоэла таким ярким.
Я недавно встретилась с Джоэлом Мейеровицем и сказала ему,
как я восхищаюсь его одержимостью, той решимостью,
с которой он преодолел все бюрократические преграды, чтобы работать.
Он рассмеялся и сказал: «Я упрям,
но важнее всего то,
что я — убеждённый оптимист».
Когда я рассказывала эти истории впервые, кто-то из публики
поднял руку и сказал: «Все эти творцы говорят о своей работе,
а не о своих произведениях искусства, и это заставило мне задуматься
о моей работе и её творческой составляющей,
хотя я и не человек искусства». Он прав. Все мы сталкиваемся
с переживаниями, проблемами, пределами возможного и потерями.
Каждому из нас необходимо творчество,
неважно, учёные мы или учителя,
родители или предприниматели.
На прощание я хотела бы оставить вам
ещё одну фотографию японского чайного сосуда.
Он находится в галерее Фрира в Вашингтоне.
Ему более ста лет, и на нём до сих пор видны
следы пальцев лепившего его гончара.
Но так же заметно, что этот сосуд разбился
в какой-то момент своего столетнего существования.
Тот, кто склеил его заново,
не стал прятать трещины;
вместо этого он подчеркнул их с помощью золотого лака.
Этот сосуд, разбившись, стал красивее,
чем был в самом начале.
Можно смотреть на его трещины
и видеть в них историю собственной жизни,
циклы созидания и разрушения,
принятия решений и воли случая, собирания осколков
и создания нового.
Спасибо. (Аплодисменты)