В авраамических религиях,
к которым традиционно принято относить ислам, иудаизм, христианство,
есть общий постулат о том,
что Господь создал человека по образу и подобию своему.
Это цитируется, повторяется по тысяче разных поводов и причин.
Например, при объяснении детям, как Бог может выглядеть,
или при объяснении взрослым,
зачем они так себя ненавидят — это необязательно,
потому что Бог создал их всё-таки по образу и подобию своему.
Но немногие задавали себе вопрос, в том числе и богословы,
зачем ему это понадобилось;
зачем ему самому нужно было поступить именно так.
И суфии объясняют это таким образом:
Бог сам о себе ничего не знает,
и для того, чтобы увидеть себя со стороны, как-то себя осознать,
ему нужен другой, чтобы в нём отразиться.
И есть притча о пророке Давиде, который спросил однажды у Бога,
зачем он создал мир, и тот ответил:
«Я был скрытым сокровищем,
и я захотел стать явным».
В хадисе это звучит так:
«От века сущий, он творит, любя, Глаза и уши, чтоб познать себя».
Мне представляется это невероятно ясным,
лаконичным и чудесным объяснением нашей собственной неотступной тяги к творчеству.
Мы тоже знаем, что внутри нас такое количество тайн,
такое количество секретов, требующих объяснения, ждущих своего часа,
что это такая же точно потребность, а иногда и сильнее, —
мы знаем, что в периоды лишений люди отказываются от всего,
но от творчества болезненнее всего отказаться —
люди и в блокаду рисовали, и в лагерях писали,
потому что это одно из самых необходимых из всего, что нам дано.
Между нами и временем, этой эпохой,
между нами и любовью,
между нами и нашим ремеслом, нашей работой,
между нами и нашей будущей смертью непрерывно ведутся напряжённые переговоры,
и они требуют расшифровки.
Момент, когда мы это освобождаем, когда мы это отпускаем,
когда то, что скрыто, что терзало, что мучило и требовало выхода,
наконец становится зримо, становится воплощено
и освобождает нашу голову, — это момент такого ледяного счастья...
Я думаю, что вы все с этим когда-нибудь сталкивались.
Это могут быть очень простые вещи:
момент оглушительно ясной, чудесной формулировки,
которая вдруг пришла и вам самим объяснила, что происходит,
или момент острой ревности,
когда вы встречаете свою собственную мысль в чужом тексте,
и вдруг вы чувствуете это озарение,
это единственно важное в процессе чтения сотворчество, которое нам явлено.
Будучи узнанным и названным, то скрытое, что требует выхода,
может оказаться страшным, может совсем не облегчать нам жизнь,
наоборот, сталкивать нас с чем-то довольно невыносимым.
Но вряд ли кто обменяет этот момент прозрения и озарения на то,
чтобы ничего не знать, ничего не говорить, ничего в итоге не увидеть.
Потому что, как мне представляется,
у общества с художником, с творцом в широком смысле
довольно жёсткий и при этом невероятно лукавый контракт:
с одной стороны, оно требует подробнейшего отчёта,
регулярного, постоянного, исчерпывающего
обо всех его исследованиях, поисках, озарениях и находках внутри самого себя.
Оно жаждет нового, оно взыскует о себе правды,
оно очень жёстко отчитывает художника за самоповторы, за компромиссы,
за умолчания, за периоды долгого бездействия.
Оно к нему невероятно требовательно.
На самом деле никакой правды о себе оно не хочет.
Оно хочет, чтобы было красиво,
чтобы было утешительно,
чтобы можно было изойти слезами светлой грусти.
И главное — оно хочет того, что уже хорошо известно,
на то, что оно уже подписано;
за всё остальное оно довольно жестоко карает,
поэтому все поиски на творческом пути связаны с большими опасностями.
Поскольку художник очень ранимо прислушивается к этому,
у него есть риск, пойдя на поводу у этих ожиданий,
превратиться со временем в ремесленника, в торговца открытками со стихами,
художника с Арбата, который рисует максимально приятные заказчику портреты.
И это вещь, о которой необходимо помнить,
потому что едва заявивший о себе талантливый человек
практически в любой из областей
вместе с этим признанием, вместе с первой похвалой
одаривается обществом практически невыносимым грузом ожиданий.
Они касаются совершенно всего...
Так же, как сегодня прекрасная Алла рассказывала о том,
какое количество ожиданий мы имеем по поводу своих детей
и как мы всё за них решаем уже в тот момент, когда они появляются на свет, —
примерно так же у общества есть чёткий план уже в тот момент,
когда вы сняли свою первую картину или написали свою первую книжку.
Оно уже примерно знает, куда оно вас поставит
и что оно хочет от вас дальше увидеть,
и это невероятно тяжело,
потому что каждым следующим шагом вы разочаровываете своих главных фанатов,
вы предаёте самого себя,
вы изумляете родителей и друзей,
вы отказываетесь от ярлыков,
вы вообще, если вы настоящий художник, всё время пересоздаёте самого себя —
это травматичный и непростой процесс.
Моё долгожданное литературное самоубийство —
так и написано: «долгожданное литературное самоубийство» —
было первый раз зарегистрировано в мои 24 года,
когда у меня едва успели выйти два первых сборника стихов,
и это было очень почётно, что люди меня литературно похоронили,
потому что я для них хотя бы литературно родилась.
До этого всё, что я читала о себе, были очень многословные,
иногда на несколько полос, иногда в довольно авторитетных изданиях,
пассажи о том, с какой невыносимой банальщиной, подражательством,
необразованностью, дешёвой славой у нечитающих подростков
люди вынуждены иметь дело в моём лице.
Поскольку это продолжается 14 лет в моей жизни,
с годами это становится даже трогательно.
Каждый раз, когда ты читаешь, что ты выскочка, однодневка,
человек, наделённый случайной дешёвой славой,
в 31 год ты уже благодарен,
потому что ты 10 лет в одном колесе как минимум, и тебе приятно,
что есть люди, которые ещё злятся на тебя за то,
что ты так несвоевременно о себе заявил.
Для изрядного количества вполне уважаемых в «сообществе» людей —
существует некоторая абстракция литературного сообщества,
как и любого другого творческого сообщества, —
я всё ещё, например, исчадие Живого Журнала,
человек, о котором в следующем году никто не вспомнит,
певец гламурного мира, от которого, скорее всего, ничего не останется, и т. д.
И хочется целовать этих людей, которые до сих пор пишут эти комментарии,
потому что на фоне, например, следующего поколения
«поэтов из соцсетей» так называемых, «молодых львов»,
которые пришли стереть нас с лица Земли, как пел Борис Борисович,
я уже настолько седой, низкий и старый северный мох, неприметный,
что если они столкнутся вот с ними, то я боюсь за их душевное здоровье
по-настоящему.
Разные эпохи отводили художнику, а, если уточнить,
то человеку моей профессии — поэту, художнику — разные роли.
Вот он мудрец и хранитель опыта поколений,
вокруг него испытывающие глубокий трепет и уважение ученики.
Вот он пророк, миротворец — это в романтическую эпоху, —
противопоставленный невежественной, гневной, тёмной, дремучей толпе,
которая ничего не понимает в его святом ремесле.
Вот он смиренный свидетель и очевидец потрясений, переворотов,
который почти не имеет права на личную оценку.
Он только свидетельствует.
Вот он бунтарь, скоморох, юродивый, вокруг него растерянные горожане,
мещане и филистеры, которые не знают, как его толковать, что он имеет в виду,
и ведут по этому поводу ожесточённые споры друг с другом,
и становится признанным поэтом он только лет через 50 после того, как уйдёт.
Вот, наконец, он частное лицо —
концепция, которая воцарилась сравнительно недавно, —
он частное лицо, совершенно никто, человек в плаще,
который сидит у себя в кабинете и мучительно анализирует,
как меняет его эпоха, как меняет его одиночество,
как меняет его место, как меняет его ремесло.
И это почти научный труд — это человек, который исследует самого себя
в любых возможных ракурсах.
«Так, по выпуклому лицу памяти всеми пятью скребя,
ваше сегодня, подстать слепцу, опознаёт себя». — Бродский.
Есть скверная новость в этом: пока вы живы, вряд ли кто
озаботится отстаиванием вашего действительного места в иерархии.
Пока вы наличествуете, пока вы злитесь, пока вы отвечаете,
пока вы требуете внимания, пока вы живой,
вряд ли кто с Земли разглядит истинный масштаб,
ваше действительное место в общей системе.
Пока вы здесь и с вами можно поспорить,
можно трактовать ваши слова в любую сторону.
Живых вообще не очень принято беречь.
Всё станет ясно только с вашим уходом — вы сразу же переместитесь —
буквально те же самые люди, которые писали о том,
как стыдно быть вами, каждую минуту вашей жизни,
изойдут сладкими слезами по поводу того, что вы были в их жизни
и какой вы великий человек.
Я наблюдаю это, поскольку интересуюсь этим.
Невероятное, поразительное великодушие проявляют люди,
только что ставившие вас на место, как только вы покидаете этот мир.
Поэтому у меня только одно сообщение —
когда мне понадобилось сформулировать какое-то только одно сообщение,
мне сказали: «Как будто завтра у вас
не будет шанса его передать людям внимательным и небезразличным,
которые хотели бы именно от вас что-то услышать, что бы вы им сказали?»
Помните, пожалуйста, что кажется, что профессиональная экспертиза,
внешняя оценка — вам кажется, что это важная часть вашей работы,
вы должны с этим соотноситься, вы должны каждую минуту проверять,
что там на другом конце этой струны — на самом деле нет.
Нас учили не доверять себе ни в чём и сомневаться в каждом своём успехе,
но правда в том, что только вы знаете,
куда идёт ваш творческий процесс и к чему он должен прийти.
Что происходит внутри вас и что ищет выхода,
и почему оно таково, и, строго говоря, вы вступаете в настоящие отношения,
у вас настоящий контракт только с этим —
со внутренней глубиной и внутренней правдой.
Ваша цель, строго говоря, только одна —
из скрытого сокровища стать явным сокровищем.
И чтобы ничто на этом пути не смогло вас
отвлечь, сбить и переубедить,
что только вы этим скрытым сокровищем являетесь.
Спасибо.
(Аплодисменты)