Сегодня я хочу поговорить о том, как мы говорим о любви.
И особенно о том,
что мы делаем неправильно, говоря о ней.
Вероятно, большинство из нас влюблялось не раз
в течение жизни,
и в английском языке метафора «падение в любовь» [falling in love] —
это основной способ выразить такого рода опыт.
Не знаю, как вы,
но когда я размышляю над этой метафорой,
то буквально представляю себе картинку из мультфильма —
вот мужчина,
он идёт по тротуару,
и, не понимая, что проходит над открытым люком,
просто падает вниз в канализацию.
Я представляю это именно так, потому что падение не прыжок.
Падение происходит случайно,
бесконтрольно.
Это то, что происходит с нами без нашего согласия.
И это...
это то, как мы описываем начало новых отношений.
Я писатель, а также учитель английского языка,
то есть я зарабатываю на жизнь, думая о словах.
Вы можете сказать, что мне платят за доказательство значимости нашего языка,
и я готова доказать, что многие метафоры,
посвящённые любви,
возможно, львиная их доля,
представляют собой проблему.
Итак, в любовь мы падаем.
Мы поражены.
Разбиты.
Теряем голову.
Сгораем от страсти.
Любовь сводит нас с ума
и делает больными.
Наше сердце ноет,
а потом разбивается.
Такие метафоры уравнивают переживание кем-то влюблённости
с крайними формами насилия и состоянием болезни.
(Смех)
Да, уравнивают.
И выставляют нас жертвами
непредвиденных и неизбежных обстоятельств.
Моё любимейшее из этих сравнений — «сражённый»,
причастие от глагола «сразить».
Если вы посмотрите на это слово в словаре...
(Смех)
то увидите, что оно означает как «тяжёлый недуг»,
так и «быть очень сильно влюблённым».
Я взялась проанализировать слово «сразить» в определённом контексте,
а именно в Ветхом Завете.
Только в Книге Исхода встречается более 16 упоминаний слова «сразить»,
и его же используют в Библии для обозначения мести разъярённого Бога.
(Смех)
Так мы и делаем: говорим о любви, используя то же слово,
которым можно объяснить нашествие саранчи.
(Смех)
Верно?
Так как же это вышло?
Почему мы стали отождествлять любовь с непереносимой болью и страданием?
Почему о таком заведомо приятном переживании
мы говорим, словно пострадавшие?
Это непростые вопросы,
но кое-какие ответы у меня есть.
Рассуждая об этом,
хочу остановиться подробнее на одной метафоре,
сравнивающей любовь с безумием.
Когда я взялась за исследование романтической любви,
то увидела, что метафора о безумии встречается повсюду.
Если проследить историю западной культуры,
то она пестрит описаниями, где любовь отождествляется с психической болезнью.
Вот лишь несколько примеров этого.
Уильям Шекспир:
«Любовь — лишь безумие»,
из «Как вам это понравится».
Фридрих Ницше:
«Любви всегда присуща доля безумия».
«Схожу с ума, схожу с ума от любви...», —
(Смех)
это цитата величайшего философа, Бейонсе Ноулз.
(Смех)
Я впервые влюбилась, когда мне было 20 лет,
и с самого начала это были весьма бурные отношения.
За первые пару лет был пройден долгий путь,
на котором я то воспаряла к высотам, то падала в самый низ.
Отчётливо помню один момент:
я сижу на кровати в хостеле в Южной Америке
и смотрю на любимого человека, выходящего за дверь.
Было поздно,
почти полночь,
мы поругались за ужином
и когда вернулись в номер,
он собрал свои вещи и хлопнул дверью.
Я даже не могу вспомнить, о чём был спор,
но отлично помню, чтó я чувствовала, когда он уходил.
Мне было 22 года, это был мой первый визит в развивающуюся страну,
и я оказалась абсолютно одна.
До отлёта домой была ещё неделя,
я знала название городка, где я остановилась,
и название города, в который мне надо было попасть, чтобы улететь,
но вот как это сделать — я не имела ни малейшего понятия.
У меня не было ни путеводителя, ни достаточного количества денег,
и я не говорила по-испански.
Наверное кто-то более отважный
увидел бы в этом шанс проявить себя,
я же просто застыла.
Я не двигалась с места.
А потом разревелась.
Но несмотря на панику,
я услышала слабый внутренний голос, сказавший:
«Надо же, какая трагедия.
Значит, я не ошибалась насчёт такой штуки, как любовь».
(Смех)
Потому что часть меня хотела чувствовать себя несчастной в любви.
И сейчас это звучит для меня странно, но тогда, в 22 года,
мне хотелось пережить драму,
и в тот момент я была безрассудна, разъярена, опустошена,
и, как ни странно,
я думала, что каким-то образом имею право чувствовать себя так,
поскольку меня бросил парень.
Где-то мне казалось, что я хотела чувствовать себя слегка безумной,
потому что думала, что вот так любовь и выглядит.
И в этом нет ничего удивительного,
если заглянете в Википедию,
то найдёте там 8 фильмов,
14 песен,
два альбома и один роман, которые называются «Безумная любовь».
Через полчаса он вернулся в наш номер.
Мы помирились
и провели ещё одну чудесную неделю, путешествуя вместе.
А потом, вернувшись домой, я подумала:
«Это было так ужасно и так классно.
Должно быть это — настоящая любовь».
Я ожидала, что моя первая любовь будет похожа на безумие,
и, конечно, мои ожидания полностью оправдались.
Но любить кого-то так,
как если бы всё моё существование зависело от его взаимности,
было не так уж хорошо ни для меня,
ни для него.
Но, полагаю, подобное любовное переживание не является чем-то необычным.
Многие из нас чувствуют лёгкое безумие на начальном этапе любовных отношений.
Исследования подтверждают, что это довольно нормально,
потому что на нейрохимическом уровне
романтическая любовь и психическая болезнь отличаются не так уж сильно.
Это правда.
В 1999 году было проведено исследование образцов крови,
подтвердившее, что у недавно влюбившихся
примерно тот же уровень серотонина,
что и у людей с обсессивно-компульсивным расстройством личности.
(Смех)
Да, и низкий уровень серотонина
так же является признаком сезонного аффективного расстройства
и депрессии.
Есть свидетельства того,
что любовь связана с переменами в настроении и поведении.
Существуют и другие исследования, подтверждающие,
что большинство отношений начинается по такому сценарию.
Исследователи полагают, что низкий уровень серотонина
связан с навязчивыми мыслями об объекте любви,
будто кто-то поселился у вас в голове.
Большинство из нас переживает подобное, влюбившись впервые.
Но есть и положительный момент: это иногда длится не уж так долго,
обычно от нескольких месяцев до пары лет.
Вернувшись из того путешествия по Южной Америке,
я провела много времени в одиночестве,
постоянно проверяя имейлы,
отчаянно ожидая весточки от любимого человека.
Я решила, что если друзья не разделяют моего ужасного горя,
значит, мне с ними не по пути.
С большинством из них я перестала общаться.
Наверное, это был самый несчастный год в моей жизни.
Но я свято была уверена, что должна была страдать,
потому что именно страдание
служило доказательством истинности моих чувств к нему.
Если бы я cмогла доказать это,
мы в конце концов оказались бы вместе.
Это — настоящее безумие,
потому что нет такого закона во Вселенной,
по которому за великое страдание полагается достойная награда,
но о любви мы судим так, будто такой закон есть.
Мы переживаем любовь в двух аспектах: биологическом и культурном.
На биологическом уровне мы понимаем, что любовь — благо,
потому что активируется участок удовольствия в нашем мозге,
и чувствуем, что любовь причиняет боль во время ссоры или расставания,
потому что это нейрохимическое вознаграждение пропадает.
На самом деле — может, вы об этом уже слышали —
на нейрохимическом уровне
переживание разрыва сравнимо с синдромом отмены кокаина,
и уверяю вас — это так.
(Смех)
Потом наша культура использует такой язык,
чтобы оформить и усилить эти представления о любви.
Тут мы оперируем метафорами, связанными с болью,
аддикцией и безумием.
Получается что-то вроде замкнутого круга.
Любовь делает нас могущественными, но в то же время — причиняет боль,
и мы выражаем это в наших словах и историях,
но затем даже ожидаем,
чтобы любовь была могущественной и мучительной.
Для меня в этом самое интересное то, что всё это происходит
в культурах, где ценятся долгосрочные моногамные отношения.
Похоже, что мы хотим двух вещей сразу:
переживать любовь как безумие,
и чтобы это продолжалось всю жизнь.
Звучит ужасно.
(Смех)
Чтобы привести это к гармонии,
нужно изменить либо нашу культуру, либо наши ожидания.
Представьте, если бы мы стали менее пассивны в любви.
Если бы проявили решительность, открытость и щедрость,
и вместо падения в любовь
мы бы шагнули к любви.
Я понимаю, что прошу слишком многого,
но я не первая, кто это предлагает.
В книге «Метафоры, которые мы проживаем»
лингвисты Марк Джонсон и Джордж Лакофф
выдвигают интересное решение этой дилеммы,
заключающееся в изменении наших метафор.
Они настаивают, что метафоры влияют на то, как мы воспринимаем, познаём мир,
и даже могут послужить прообразом для дальнейших действий,
подобно неизбежному предсказанию.
Джонсон и Лакофф предлагают новую метафору для любви:
любовь как совместный труд над шедевром.
Мне очень близка такая трактовка любви.
Лингвисты говорят, что метафора всегда имеет ограничения,
суть которых в стремлении учесть все последствия
или толкования, входящие в неё.
Джонсон и Лакофф перечисляют
всё необходимое для такого сотрудничества:
усилия, компромисс, терпение, совместные цели.
Эти рассуждения прекрасно вписываются в наш культурный контекст
как в случае долгосрочной романтической связи,
так и в случае других видов отношений —
недолгих, случайных, полиамурных, не моногамных, асексуальных, —
потому что эта метафора привносит гораздо более сложный комплекс понятий
в сферу любовного опыта.
Итак, если понимать любовь как совместный труд над шедевром,
тогда можно сказать, что любовь — это эстетическое переживание.
Любовь непредсказуема,
полна творчества,
требует обмена мнениями и дисциплины,
она приносит разочарование и требует эмоционального напряжения.
В любви присутствуют как радость, так и боль.
В конце концов, один случай переживания любви не похож на другой.
В молодости
я никогда не требовала от любви большего,
чем она могла мне предложить.
Когда 14-летняя Джульетта впервые встречает Ромео,
точнее, когда она не может быть с тем,
кого повстречала четыре дня назад,
она не чувствует себя разочарованной или встревоженной.
И что с ней происходит?
Она хочет умереть.
Верно?
Напомню вам, в этом моменте пьесы,
в третьем акте из пяти,
Ромео не умирает.
Он жив,
здоров,
его просто выгоняют из города.
Я понимаю, что нельзя сравнивать Верону XVI века и Северную Америку,
но несмотря на это, когда я впервые прочла эту пьесу,
а мне тоже было 14,
то страдания Джульетты были мне понятны.
Трактуя любовь как нечто создаваемое с кем-то, кем я восхищена,
вместо того, чтобы считать её чем-то происходящим
самопроизвольно, без моего контроля или согласия,
получаешь больше возможностей.
Да, это непросто.
Временами любовь разрушительна и безумна,
и когда я разочарована донельзя,
мне приходится напоминать себе:
моя задача в этих отношениях сказать партнёру о том,
чтó я хочу создавать вместе с ним.
Это тоже непросто.
Но такой подход гораздо лучше, чем имеющаяся альтернатива,
которая приводит к ощущению безумия.
При таком подходе к любви нет речи о победителях или проигравших.
Здесь требуется доверять партнёру
и говорить о непростых вещах,
что только звучит просто,
а на самом деле представляет собой решительное действие, ведущее к переменам.
Это происходит, так как вы перестаёте думать о себе
и о том, что вы выиграете или потеряете в ваших отношениях,
и вы начинаете думать о том, чтó вы можете предложить.
При таком подходе к любви вы говорите вещи вроде:
«Что-то у нас не получается ладить, может эти отношения нам не нужны».
Или: «Эти отношения прекратились раньше, чем я планировала,
но всё было просто прекрасно».
Позитивная сторона совместного труда над шедевром —
вам не придётся творить в одиночестве.
Такой подход к любви позволяет нам самим решать, как это будет выглядеть.
Спасибо.
(Аплодисменты)